Книга Смерть в его глазах, страница 78 – Ульяна Соболева

— А если он доберётся до полного архива? — спросил Громов.

— Яков не успел его скопировать.

— Он успел передать журнал лекарств. Этого хватит, чтобы он связал мои назначения с сеансами Захарского.

— Пусть связывает. Ты подписывал дозы. Профессор собирал из обрезанных кадров нужное объяснение. Вы оба исполняли мою задачу.

Громов подошёл к столу и упёрся ладонями в край. Врача в нём раздражало, когда медицинские термины начинали мешать ему видеть политическую ценность разрушенного человека.

— Первые двадцать лет его жизни исчезли до нас, — сказал он. — Мы не создали этот провал. Зато последние месяцы мы меняли то, как он понимает сохранившиеся воспоминания. Если Максим перестанет доверять тебе как единственному источнику, он сравнит кадры с тем, что знал до сеансов. Он увидит несовпадения.

— И начнёт поднимать каждую дату, — закончил я. — Это мне и нужно.

— Ты отрезал его от семьи. Мы месяцами держали его в недосыпе и страхе, закрепляя вашу версию после каждого сбоя. И ты решил сломать схему за день до его публичного выступления.

— Изоляция была моей работой, доктор. Твоя работа — не дать ему развалиться до завтрашнего света в студии.

Я вернулся к столу и открыл папку с компроматом. Приказы о зачистках. Записи допросов. Свидетельства людей, чьи показания были заранее отредактированы. Переводы средств через счета, связанные с Вороновыми. Фотографии тайных встреч, собранные из кадров, которые никогда не происходили в одной последовательности. И свежие материалы: Максим угрожает следователю, изымает оружие, выводит Якова из комнаты.

Правда всегда слабее хорошо смонтированной версии, потому что правда обязана учитывать противоречия. Ложь может быть безупречно стройной.

— Этого хватит, чтобы обвинить его в работе на Вороновых, — сказал Громов.

— Нет. Этого хватит, чтобы люди поверили обвинению. Для уничтожения нужен свидетель, чью боль никто не посмеет оспорить.

Я открыл следующую папку. Яков. Фотографии после допроса, записи его сделки, проникновение в лабораторию, признание, вырезанное так, чтобы слова о вынужденном сотрудничестве звучали добровольным выбором. Сын, брошенный отцом. Мальчик, который вырос среди мёртвых и считал Максима причиной каждой потери. Идеальный обвинитель. Идеальный убийца.

— Он не станет работать на тебя после лаборатории, — сказал Громов.

— Мне не требуется его согласие.

— Тогда что?

Я выдвинул нижний ящик стола. Внутри лежал пистолет в прозрачном пакете.

— Выбор.

Оружие было новым, без истории и случайных следов. Его зарегистрируют на подразделение Максима, затем официально спишут после учебной стрельбы. Пистолет исчезнет из сейфа и появится у Якова в тот момент, когда тот будет уверен: другого выхода не осталось.

Я не собирался вкладывать оружие ему в руку. Принуждение оставляет человеку возможность считать себя жертвой. Я положу пистолет на расстоянии шага. Покажу запись, где Максим отдаёт приказ, которого не отдавал. Дам несколько минут наедине с болью и позволю решить самому. Яков должен был нажать на спуск не потому, что подчинился мне, а потому, что поверил собственной ненависти.

То же самое относилось к Максиму. Ему покажут вооружённого сына, подготовят коридор без выхода и оставят достаточно времени, чтобы вспомнить обвинения в гибели Вороновых. Он увидит не ребёнка, которого не смог добить, а последнего врага, использующего кровь ради близости. Они будут стоять друг напротив друга и считать выбор свободным. Самая прочная клетка — та, в которой человеку разрешают самому закрыть дверь. Громов усмехнулся.