Книга Смерть в его глазах, страница 81 – Ульяна Соболева

Зато ночью Максим вывел Якова из комнаты допросов и солгал своим людям, будто пациента перевели в другой блок. Эта ложь была первой трещиной в клетке.

И я боялась дышать слишком громко, чтобы не спугнуть человека, который начал возвращаться из мёртвых. Дверь открылась снова. На пороге стоял Максим.

Чёрная форма обтягивала его широкие плечи, короткие тёмные волосы ещё блестели после душа. Я ненавидела его красоту за власть надо мной. Ненавидела линию рта, которую помнила мягкой; синие глаза, когда-то умевшие смеяться; руки, способные удержать ребёнка над пропастью и сломать человека. Сегодня под холодностью пряталось новое напряжение. Сомнение жило в нём, как заноза, до которой нельзя дотянуться.

— Через десять минут выезжаем, — сказал он.

Я достала блокнот. «Куда?»

— В закрытую приграничную зону.

«Зачем я?»

Его взгляд прошёлся по моему лицу, задержался на губах, спустился к горлу и тут же стал ледяным, будто Максим поймал себя на преступлении.

— Там находятся архивы Вороновых и люди, которых твоя семья бросила в лаборатории Лиса. Ты поможешь установить имена, связи и маршруты. Возможно, среди пленных есть те, кто знает, где держат остальных твоих родственников.

Я написала: «Ты мог взять списки и фотографии».

— Мог.

«Но берёшь меня».

— Не переоценивай своё значение.

Я почти улыбнулась. Его сарказм был старым шрамом: грубым, знакомым, не принадлежащим Лису. «И не собиралась. Просто хочу понять, почему командир тащит немую пленницу туда, где спрятаны лаборатория, архивы и военные тайны».

Максим подошёл ближе. Комната стала тесной, воздух — тяжёлым, а пульс у меня участился от привычного страха и слишком долгой разлуки. Он взял блокнот, перечитал написанное и сжал края так сильно, что бумага смялась.

— Потому что оставлять тебя здесь небезопасно.

Я вскинула голову. Максим отвёл взгляд, отпустил смятые края блокнота и усмехнулся без капли веселья, прежде чем добавить:

— Для следствия. Ты единственный доступный мне свидетель, который знает людей Вороновых в лицо.

«Ты боишься, что я исчезну?»

— Я не боюсь.

«Тогда оставь меня».

Между нами рухнула тишина. Она давила на грудь, выворачивала рёбра, стекала ледяной водой вдоль позвоночника. Я смотрела, как у него напряглась челюсть, как дрогнула жила на виске, как пальцы сжали мой блокнот, будто это было моё запястье. Он мог приказать. Мог унизить. Мог снова назвать меня лгуньей и спрятать собственную слабость за обвинением. Но несколько мучительных секунд Максим просто смотрел на меня — мужчина, который не мог вспомнить любовь и всё равно не умел оставить меня там, куда не дотягивались его руки.

— Ты едешь, — произнёс он наконец.

Я написала: «Это не ответ».

— Это приказ.

«Нет. Это паника».

Его ладонь легла на стену возле моей головы. Не коснулась меня, но я почувствовала жар сквозь воздух. Максим наклонился, и запах кожи, металла и горького кофе ударил сильнее воспоминания. Внутри меня всё болезненно сжалось — не от желания, а от страшной, почти унизительной тоски по человеку, который когда-то прижимался лбом к моему лбу, когда слова становились ненужными.

— Ещё одно слово, — тихо предупредил он.

Я подняла блокнот между нами. «Какое? Ты запретил мне голос. Теперь хочешь запретить почерк?» Его глаза потемнели. На мгновение мне показалось, что он сорвётся, но Максим отступил и бросил блокнот на кровать.