Книга Смерть в его глазах, страница 83 – Ульяна Соболева

Максиму передали планшет. Он пролистал схему объекта, и я успела увидеть красные отметки: лабораторный корпус, архив, изолятор, жилой сектор. Возле нескольких фамилий стояли чёрные метки. Я протянула руку.

— Нет.

«Ты сказал, я нужна для опознания».

— На месте.

«Или боишься, что я узнаю слишком много?»

— Ты уже знаешь слишком много. Именно поэтому сидишь здесь.

Я написала медленно, не отводя взгляда: «Нет. Я сижу здесь, потому что ты не способен оставить меня там, где не сможешь контролировать лично». Что-то хищное мелькнуло у него в глазах. Он наклонился, забрал карандаш и переломил его между пальцами.

— Контроль — единственное, благодаря чему ты ещё жива.

Я вытащила из спирали проволоку и нацарапала на бумаге: «Тогда почему рядом с тобой я едва не умерла?»

Слова попали в цель. Максим замер, и лицо стало пустым. Я сразу пожалела, что написала это, но не потому, что солгала. Он видел, как я похудела после голода, как при попытке заговорить меня накрывает паника, и знал, какие его приказы сделали всё это возможным. Вина прошла по его лицу и исчезла так быстро, что любой другой мог бы её не заметить.

— В закрытой зоне другие правила, — сказал он. — Не отходишь от меня. Не разговариваешь…

Он осёкся. Я улыбнулась одними губами и показала на горло.

— Не общаешься ни с кем без моего разрешения, — исправился Максим, и сарказм в его голосе был направлен уже против самого себя. — Не трогаешь документы. Не пытаешься искать детей самостоятельно. Увидишь человека из своей семьи — сначала сообщишь мне.

«А если увижу Якова?»

Он не ответил. Я написала: «Куда ты его отправил?»

— В другой блок.

Ложь прозвучала гладко, без запинки. Любой другой поверил бы. Но я увидела, как большой палец Максима один раз провёл по краю магазина — старое движение, появлявшееся у него, когда он говорил неправду ради защиты близких. До плена. До Лиса. До того, как нашу жизнь разорвали и сшили чужими нитками.

Я опустила глаза, изображая поражение, а внутри меня что-то плакало и смеялось одновременно. Он солгал. Ради Якова. Сознательно пошёл против Лиса и теперь вёз сына туда, где собирался держать под собственным контролем. Значит, ночная трещина не закрылась. Она становилась разломом.

Я смотрела на его профиль и вспоминала другую дорогу — много лет назад, до войны, плена и могильной тишины между нами. Максим вёз меня домой из больницы. У него была прострелена рука, у меня дрожали колени, а на заднем сиденье спал Яков, совсем ещё мальчишка, не знавший, что взрослые умеют превращать любовь в оружие. Максим всю дорогу держал ладонь на моём бедре, будто проверял, не исчезла ли я, и сердился каждый раз, когда я просила смотреть на дорогу. «Я и так вижу всё, что должен», — сказал он тогда. Самоуверенный, невыносимый, мой.

Теперь между нами лежал автомат, а на моей коже вместо его ладони оставалась тяжесть каждого его запрета. Но суть не изменилась. Он снова вёз меня туда, где мог стать единственной стеной между мной и смертью, и снова делал вид, будто это не страх потерять, а всего лишь привычка владеть.

От этого понимания меня ломало особенно беспощадно. Было бы легче, если бы в нём не осталось ничего. Тогда я смогла бы ненавидеть чисто, без надежды, без памяти, без этого жалкого женского сердца, которое продолжало искать мужа в каждом движении палача. Но он возвращался клочьями: в сохранённой записке, в незастёгнутых наручниках, в руке, поймавшей меня при резком торможении, в опасной лжи ради сына.