Книга Смерть в его глазах, страница 95 – Ульяна Соболева

— Почему я повторял слова Лиса как свои?

— Потому что ты был истощён, дезориентирован и хотел, чтобы хоть что-то перестало болеть. Потому что Лис давал тебе одну связную версию, а в твоей жизни были десятки дыр и противоречий. Он предлагал не истину. Он предлагал облегчение.

Я шагнул к нему. Громов дёрнулся к решётке. Боец сразу заломил ему руку за спину и прижал лицом к мокрому бетону. Я остановил его движением ладони. Нам нужны были показания без давления.

— Как остановить то, что вы делали?

— Не ищи одну безупречную версию, которая сразу всё исправит. Записывай триггеры. Спи под наблюдением. Не принимай никаких препаратов без независимого врача. Сверяй файлы с оригиналами. Признавай, когда не знаешь. Выдержи хоть один факт, который не укладывается в удобную картину, и не уничтожай его.

— Ты говоришь как врач, который хочет остаться полезным после преступления.

— Я и есть такой врач.

— Лис приказал мне пытать Дарину. Ты знал, что она беременна. Знал о низком железе, давлении и риске для дочери. И всё равно подписывал разрешения на мои допросы.

Громов впервые отвёл глаза.

— Это делал ты, — сказал он. — И тебе придётся с этим жить.

Я хотел ударить его. Давно заживший рубец под рёбрами натянулся при резком вдохе. Я вспомнил, как Дарина беззвучно пыталась ответить мне и как паника сжимала её горло, и удержал руку. Громов был виноват в том, что помог сделать. Я — в том, что сделал.

— Запись твоих показаний уйдёт в архив вместе с копией дозировок. Ты ответишь за свою часть. За свою отвечу я.

Громов посмотрел на меня с усталым любопытством.

— Тогда начни с того, что не верь мне только потому, что я сказал то, что ты хотел услышать. Проверь мои слова теми же журналами.

Он улыбнулся, поняв, что даже собственное признание не получило надо мной прежней власти. В гарнитуре резко прозвучал голос бойца, который держал крышу лаборатории в поле зрения:

— Движение за парапетом!

Я толкнул Громова к бетонному выступу. Выстрел пришёл почти одновременно с предупреждением. Врача дёрнуло, и он тяжело ударился обо мне. Боец ответил в сторону крыши, второй дёрнул нас за угол и закрыл собой.

Кровь хлынула из раны над левой ключицей и залила ворот куртки. Второе отверстие темнело выше лопатки. Медик уже разрывал упаковку гемостатического материала. Я прижал сложенную салфетку над ключицей, но она за секунды стала мокрой. Турникет здесь был бесполезен.

— Стрелок? — спросил я, не убирая ладони.

— Ушёл за вентиляционную надстройку. Группа перехвата идёт с двух сторон.

Медик заполнил раневой канал, наложил давящую повязку и подал Громову кислород. Второй боец вызвал реанимационную бригаду и передал: подозрение на повреждение подключичной артерии и лёгкого, давление не определяется, пульс нитевидный. Громов открыл глаза. Губы уже синели. Он ухватился за мой рукав, попытался подтянуть меня ближе.

— Лис убирает не ложь, — выдохнул он. — Свидетелей.

— Кто на крыше?

— Не знаю. У него всегда есть следующий человек.

— Где Захарский?

Врач попытался ответить, но закашлялся. На губах выступила кровавая пена. Медик потребовал не давать ему говорить, потом резко сказал, что пульс исчез. Реанимационная бригада выбежала из тоннеля через минуту с транспортным щитом и дефибриллятором.

Меня оттеснили. Разрезали куртку, закрыли вторую рану, начали компрессии. Монитор рисовал прямую. Врач из бригады дважды проверил сердечную активность портативным датчиком. На одиннадцатой минуте подтвердил смерть и назвал время — восемнадцать сорок две.