Книга Последний рассвет, страница 141 – Анна Тодд

Веки наливаются тяжестью, но я упрямо борюсь со сном: хочу дождаться, когда она очнется. Хватаюсь за кроссворд, но не понимаю ни строчки. Бездумно листая страницы, я вдруг замечаю в квадратах надпись, сделанную торопливым, неровным почерком. От увиденного у меня замирает сердце. «Я люблю тебя, Жулиан». И приписка на полях: «Прости, не хватило квадратов, пришлось пожертвовать буквой Д. Упс!»

Улыбнувшись – впервые за все это время – я пишу рядом: «Я тоже люблю тебя, Ория». Осторожно беру ее за руку и ласково глажу ладонь – там, где линия жизни.

Ри

Голова разрывается от боли, тело пульсирует в бесконечной агонии, но сквозь гул прорывается тихий, далекий голос…

Мама. Она плачет.

— Доченька моя… Я так старалась быть хорошей матерью, и посмотри, во что я превратилась!

Капельница… Там что-то горькое – я чувствую сильный привкус лекарства на языке. Глаза слипаются, веки такие тяжелые. В тишине палаты звучит мамин голос – тихий, полный отчаяния. Как же хочется разлепить глаза, протянуть ей руку и сказать: «Мамочка, я здесь, все хорошо».

— Молю тебя, Господи, спаси мою дочь…

Никогда не слышала, чтобы мама молилась или просто говорила о Боге. Наверное, в минуту отчаяния атеистов не бывает.

— Если судьба вновь подарит мне шанс быть твоей матерью, клянусь, я стану лучше! Я буду любить тебя каждую секунду, буду обнимать, целовать, взращивать в тебе жажду жизни! Ория, ты будешь танцевать, и я не просто не стану мешать – я врублю колонки на полную мощность и буду танцевать с тобой! Ты заслуживаешь лучшей матери и лучшей жизни. Я буду рядом на каждом твоем выступлении, буду смотреть, как ты сияешь, буду гордиться тобой!

В день твоей свадьбы я с гордостью поведу тебя к алтарю, я помогу во всем, я сделаю все что угодно! Доченька… прости. Прости, я была ужасной матерью. Я хотела уберечь тебя от страданий, что выпали на долю моей бедной матери, но, сама того не желая, уничтожила твою личность…

Мамин голос уплывает все дальше, и я изо всех сил цепляюсь за реальность, впитывая каждое слово, каждую мольбу и клятву.

Я бы все отдала за детство с такой мамой: обниматься, делиться секретами, сплетничать о мальчишках и школе… В нашем доме царила бы жизнь и звучали слова поддержки.

Мама сжимает мою руку, нежно поглаживая ладонь подушечкой большого пальца. В этом прикосновении столько любви и ласки!..

— Господи, молю, не забирай ее! Она должна жить! Забери мою жизнь, а ее – пощади! Дай мне шанс, один только шанс! Я стану лучше. Клянусь, я стану лучше. Ория… Надеюсь, ты сможешь простить меня, когда… когда очнешься. Простить ту несмышленую девчонку, которая сбежала, раздавленная смертью матери. Девчонку, которая всегда мечтала стать мамой – твоей мамой! – но потерпела сокрушительную неудачу! Я не хотела… Я виновата во всем. Когда тебе поставили диагноз, я ни на миг не знала покоя.

Мама кладет голову на мою руку, сотрясаясь от беззвучных слез. Больничная койка едва заметно подрагивает. Я хочу коснуться ее волос, сжать ее ладонь и сказать: «Все хорошо, мама, я не держу зла». Однако сознание ускользает – лекарство берет свое. Единственное, что я чувствую, – тепло моих собственных слез и дрожь материнского горя…

Когда я наконец просыпаюсь, мама спит, сгорбившись на стуле у кровати. Мир плывет, глаза затянуты мутной пеленой. Я пытаюсь шевельнуть руками, но они неподвижны, словно отлиты из камня.