Книга Навсегда, твой Лукас, страница 62 – Гай Полиснер, Нора Рэлай Баскин

Торт Лукас очень любил.

А горошек не особенно.

Может быть, он хотел, чтобы именно это я и нашла.

И сейчас я должна быть довольна.

Ему было бы приятно знать, что мы говорим о нём. Не знаю даже, как долго мы слоняемся по комнате, рассказывая друг другу то одно, то другое и пытаясь догадаться, что же Лукас мог иметь в виду в своём последнем ключе. И мне уже не было ни страшно, ни горько думать о разгадке; было хорошо просто говорить об этом. О нём.

О Лукасе.

Как и в доме, где живут Фонсеки, в заливе в этот час тихо и безлюдно. Здесь только я и рассеянные то здесь, то там редкие лодочки для ловли моллюсков. Но и они держатся поближе к берегу. К полудню весь залив будет забит парусными и моторными лодками, и при виде меня, вышедшего в море в одиночку, кто-нибудь наверняка погнал бы меня домой. Но сейчас здесь только я и вдалеке — редкие лодки, промышляющие ракушки. Они вышли ещё до рассвета и только рады оставить меня в покое.

Я бросаю весло, раскидываю руки в стороны, кладу голову на тугой резиновый борт «Морского чёрта», как на подушку, и прикрываю глаза.

Мне нужно подумать. О разных людях: о маме, Джастине, Рэнде. О себе самом и о Джой.

Я начинаю с мамы и Рэнда, потому что это самое трудное. А Джой оставляю на потом, потому что это легко. Потому что, на самом деле, я уже всё решил.

Мама и Рэнд. В горле набухает комок, но волны мерно покачивают лодку, и я стараюсь вспомнить Рэнда таким, каким он был вначале. Когда он ещё всё время смеялся, и водил маму на свидания, и дружески тыкал в нас кулаком и «давал пять». В то время вокруг его глаз собирались морщинки, похожие на мехи аккордеона, и от этого он выглядел старше, чем был. Наверное, из-за своей тяжёлой работы на стройке, всегда под открытым небом. Или из-за езды на мотоцикле. Или из-за рыбалки на море.

«Я жертва стихий», — однажды сказал он Джастину, когда тот отказывался верить, что Рэнд всего на три года старше мамы.

И ещё кое-что, самое главное из того, что я помню: выражение его лица, когда мама заставила его дать обещание.

«И не возвращайся, Рэнд. Только если ты справишься. Будешь ходить на встречи. Продержишься трезвым не меньше чем полгода».

И он тогда ответил: «Обещаю, Мел. Обещаю. Скажи мальчикам, что мне очень жаль. Я обещаю».

Я поднимаю голову с борта «Морского чёрта», снова усаживаюсь, и моё сердце наполняется надеждой.

Значит, поэтому он и вернулся! Он справился. Просто мама не хотела говорить нам, пока сама не убедится.

Но теперь она в нём уверена. Значит, то, что он вернулся, — это хорошо.

Я ложусь обратно и улыбаюсь, дивясь тому, как солнечный свет просачивается сквозь облака косыми лучами, точь-в-точь как на картинах. Эти лучи — словно золотой занавес, отгораживающий берег.

Берег, где дом. И где Джой.

Ещё пять минут, и я буду готов вернуться к ним.

На улице зажигаются фонари. Наши окна открыты нараспашку, потому что вечерами теперь стало свежее, и сверчки в траве старательно выпевают свою песенку — песенку конца лета.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я каждого, — что он имел в виду, говоря, что «посадил» что-то для меня? Что это может быть за «капуста»?

— Перечитай ещё раз, — советует мне папа.

Я снова смотрю на бумажку, всю в складках и отметинах времени.

— «Но, когда ты окажешься там, не спеши, а иначе упустишь: нет, не ключ, а кое-что поважнее, что я посадил для тебя «в капусте».