Книга Навсегда, твой Лукас, страница 64 – Гай Полиснер, Нора Рэлай Баскин

К красной коробке, которую я оставил у её двери.

К кулону-сердечку.

И к записке, которую я ей написал.

Но дерево… Дерево — это самое лучшее, что получилось.

Я закрываю глаза и впускаю дерево в своё сознание. Его ветви раскидываются широко-широко, вытесняя из моей головы всю тревогу. И я представляю себе, что почувствует Джой, когда угадает это дерево и найдёт в нём последний ключ, а потом я расскажу ей историю про мистера Картера и его жену. И тут, воображая, как она стоит возле дерева, слушает меня, разговаривает со мной, мне вдруг становится ясно, что я уже знаю правду. Я знаю, что она сказала по телефону вчера вечером. В этом нет ничего глупого, или невероятного, или неправильного.

Она сказала: «Я люблю тебя».

Я и сейчас ясно слышу её слова.

Никакой ошибки.

И теперь я ясно вижу нас с Джой, вместе, в тени того летнего дерева. И эта прохлада вокруг меня — лишь густая августовская тень в моём воображении, а вовсе не надвигающийся шторм, и не кидающие лодку волны, и не колючие ломаные линии молний в стремительно темнеющем небе.

Когда мы все выходим на улицу, солнце уже садится. Напоследок оно раскрашивает горизонт роскошными красками, и это вдруг напоминает мне стихотворение, которое я разучивала для урока английского в шестом классе.

Я тогда нарочно выбрала стих покороче из всех, которые сумела найти у рекомендованных учителем поэтов. Конечно, это не Джек Прилуцки и не Шел Сильверстайн. Мы ведь уже как-никак в промежуточной школе. Я выбрала Эмили Дикинсон.

Я тогда не имела представления, что значит слово «транжирит»; я и сейчас не слишком его понимаю. Зато я помню, как смущалась, когда пришлось произнести перед всем классом последние строчки, хотя и знала, что они прекрасны.

Может быть, потому, что они наводили меня на мысль о Лукасе.

— Ты помнишь, где ты её закопала? — спрашивает папа у Изабель.

Никто не говорит ни слова, как будто наши разговоры могут спугнуть её воспоминания. Мы стоим возле небольшого огороженного газончика во дворе, прямо посреди всего нашего жилого комплекса. Он уже не кажется мне таким огромным, как раньше. Просто квадратик травы, где двое детишек когда-то сажали конфеты в надежде, что из них вырастет целый сад сладостей. Весь мир тогда был такой маленький. И такой простой.

— Тут? — показывает пальчиком Изабель.

Папа тычет в землю садовым совком:

— Хмм… Ты уверена?

Я вижу, что Изабель старается изо всех сил. Но даже если здесь действительно было что-то зарыто, от него наверняка ничего не осталось — целый год его поливало дождями, посыпало снегом, потом снова дождями и опять снегом. Вряд ли она могла зарыть коробку так уж глубоко. А скорее всего, её просто сгребли вместе с палой листвой и выкинули в мусор.

— Может, тут? — Она показывает на другое место, потом на ещё одно. Каждый раз папа аккуратно вскапывает землю своим совочком и качает головой.

— Эй, что это вы там делаете? Это запрещено! — кричит нам мистер Суини.

Папа перешагивает низкую железную оградку и подаёт ему руку:

— Я мистер Фонсека. Корпус два, квартира двенадцать.