Книга Панцирная пехота, страница 70 – Денис Громов

Женщина четыре раза спускалась и четыре раза обходила разбитую ступеньку слева.

На четвёртый - наступила.

— Ткаченко, погляди сюда, - велел я, когда мы её сняли.

Он подошёл.

— Видишь, куда поставлено?

— Вижу, - отозвался он. - Сбоку от ступеньки.

— А ступенька почему разбита?

Он присел и потрогал скол.

Скол был свежий - светлее остального бетона, без грязи в трещинах.

— Товарищ старший сержант, а её что, специально били? - не поверил он.

— Специально, - подтвердил я. - Он её разбил, чтоб её обходили. И поставил там, куда станут обходить.

Ткаченко долго молчал.

— Дык это ж... - выговорил он наконец. - Это ж сколько надо было думать.

— Минут двадцать, - прикинул я.

— Двадцать всего? - переспросил он.

— Примерно, - кивнул я. - Ему на это хватило двадцати минут, а Митрохина ходила туда месяц.

Верещак, копавшийся в дальнем углу, вдруг подал голос.

— Товарищ старший сержант, тут ще одна.

Я подошёл.

В углу, за снятым зарядом, в грунте лежала третья.

Тоже противопехотная, тоже немецкая - но поставленная иначе.

У первых двух проволочки шли влево. У этой - вправо.

Я сел на корточки и минуты две на неё глядел.

Вот оно. Три штуки. И третья - наоборот.

— Верещак, ты такое раньше видал?

— Бачив, - он пожал плечами. - Пид Черниговом, у жовтни. Там тэж було по три.

— И третья наоборот?

Он подумал.

— Не памʼятаю, - признал он честно. - Мы тоди не дывились. Мы знялы и пишлы.

Я вылез из погреба на воздух и сел на завалинку рядом с Никитой Фомичом.

Руки у меня слегка тряслись, и я сунул их под мышки.

— Отец, а немец у вас долго стоял?

— Два года без малого, - отозвался старик.

— А уходил когда?

— В ноябре, - он пошевелил палкой. - Двадцать шестого числа. Мы в лесу сидели, мы видали, как уходили.

— Тихо уходили? - уточнил я.

— Тихо, - подтвердил старик. - Не жгли. Мы уж радовались.

Я сидел и глядел на разбитую улицу, где из двенадцати труб шёл дым.

Не жгли.

Они не жгли ни в Малых Двориках, ни здесь.

Потому что сожжённая деревня - это деревня, в которую не вернутся. А целая - это та, куда вернутся обязательно, полезут в погреба за картошкой и станут обходить разбитую ступеньку.

— Отец, а до Митрохиной у вас никто не подрывался? - окликнул я.

Никита Фомич повернулся ко мне.

— Дык подрывались, - не удивился он.

Я поднялся.

— Кто?

— Мальчонка Пелагеин, в конце ноября, - ответил он. - На колодце. Он на сруб полез, ведро упало.

— И что с ним?

— Ничего. Насмерть.

Он поглядел на меня снизу вверх.

— А чего вы спрашиваете-то, сынок? Мы ж вам сразу сказали, как пришли. Ваш лейтенант записал.

Я обернулся к Данилову.

Он стоял в трёх шагах и держал блокнот, и на лице у него было выражение, которого я у него до того не видел.

— Записал, - подтвердил он. - В третьей строчке. Я не сообразил, что это связано.

За два дня в Гнилицах мы сняли одиннадцать штук.

Из них девять - в местах, куда ходят люди: погреба, колодец, дровяник, чердак единственной уцелевшей хаты, где стояла прялка.

Прялка меня добила окончательно.

Она стояла на чердаке, старая, самодельная, и под её подножкой лежал натяжной заряд.

Чтобы он сработал, надо было сесть за прялку и начать прясть.

Я потом три ночи про это думал и записал в тетрадь так:

«Он ставит не на движение человека. Он ставит на возвращение к жизни.

Погреб - это еда. Колодец - это вода. Прялка - это когда уже не выживают, а живут.