Книга Крот Курской дуги, страница 51 – Денис Громов

— А ежели один?

— А ежели ставит один, который умеет, — тогда возможность одна. Одна на всё отделение, и она у меня в руках.

Прокудин долго молчал, глядя на мои палочки.

Потом присел на корточки и провёл по земле пальцем — рядом с моими палочками, свою черту.

— Мы так на кладке делаем, — обронил он. — На большой кладке, ежели артелью. Один месит, один подаёт, один кладёт. Класть даём одному, самому рукастому.

— Почему?

— А потому, что ежели все класть будут, то шов пойдёт разный. У всякого рука своя, и это видать, — он поднял голову. — А тут, стало быть, у нас шов — это жизнь.

— Стало быть, так.

Печник посидел на корточках, глядя на палочки.

— Хитро, — заключил он наконец.

— Не хитро, Иван Гаврилыч. Просто.

— Просто, — согласился он. — Простое-то оно завсегда хитрее всего. Я, знаете, тридцать лет печи кладу, и самое трудное в них — не свод и не дымоход. Самое трудное — под. Он же ровный, чего в нём хитрого. А вот попробуй его ровно сделать.

Панкратов, всё это время стоявший за моей спиной у угла землянки, повернулся и ушёл, не сказав ни слова.

* * *

Вышли в половине одиннадцатого.

Первые полчаса были — хоть плачь.

Прокудин копал не там, где надо, потому что шнур ему было плохо видно. Ливенские путались под ногами и один раз наступили ему на руку. Тагир принёс ящик и поставил его так, что через него чуть не грохнулся Гриша. Прохоров дважды сбился со счёта и один раз уронил карандаш в темноте, и мы искали его вчетвером минуты четыре, потому что второго не было.

— Товарищ командир отделения, — шептал он в отчаянии, шаря по траве. — Товарищ командир отделения, я его найду, вы не думайте, я счас…

— Найдёшь.

— А ежели не найду?

— Тогда будешь зарубки на палке делать.

— Дык у меня палки нету!

— Миша, — не выдержал я. — Ты карандаш ищи, а не разговаривай.

Карандаш нашёл Тагир.

Он ничего не сказал, просто подошёл, наклонился и поднял его из-под ноги Прохорова, где тот лежал всё это время.

Хлыстов, проходивший мимо со своим отделением, остановился и с наслаждением поглядел на это безобразие.

— Ковалёв, — окликнул он громким шёпотом. — Ты чего это, артель открыл?

— Открыл.

— И как называется? «Красный лапоть»?

— Пока не придумал.

— Ты придумай, я в пай войду, — он присел рядом на корточки. — Слышь, а работать-то когда начнёшь? А то до утра-то недолго осталось.

— Работаю.

— Ага. Вижу, — он поднялся, отряхнул колени. — Ну, бог в помощь. Ты хоть норму дай, а то Гурьев на тебя такое напишет, что до Москвы дойдёт.

И ушёл, посмеиваясь.

* * *

К полуночи мы приладились.

К часу ночи это уже была работа.

Я до сих помню тот ритм. Прокудин впереди — шорох, три коротких удара лопатой, шорох, «готово». Я на коленях — руки, земля, полминуты, «дальше». Гриша сзади — шелест, шлепок ладонью, «есть». Прохоров бормочет цифру себе под нос.

И над всем этим — тёплая ночь, донник, комары, редкие ракеты слева и дежурный пулемёт, который бил куда-то в сторону раз в двадцать минут.

Мы вошли в темп.

Есть такая штука — темп. Это когда перестаёшь считать время. Ты делаешь одно и то же движение, оно уже не требует головы, и голова освобождается.

К часу ночи я перестал глядеть на руки.

Руки работали сами: ладонь в лунку, проверить дно на камень, поставить, придержать, отпустить. Прокудин копал ровно и с одинаковой глубиной — я через полсотни штук перестал проверять за ним дно, потому что он ни разу не сделал мельче или глубже.