Книга Крот Курской дуги, страница 54 – Денис Громов

Ему было восемнадцать. Мне по бумагам — девятнадцать.

И вот в эту минуту я впервые за три недели по-настоящему понял, что попал не только в чужое тело, но ещё и в чужой возраст, и что этот возраст мне придётся как-то отыгрывать, потому что восемнадцатилетний Гриша Соловьёв после такой ночи вскочил и побежал за кашей, а я лежал и думал, где тут ближайшая поликлиника.

Поликлиники, разумеется, не было. И мази не было, и грелки, и того, чем я в прошлой жизни спину мазал и что стоило половину аптеки.

Была Женя.

Я к ней, конечно, не пошёл.

Точнее, пошёл, но не за тем.

Она сидела на ступеньках погреба и штопала чей-то вещмешок, держа его на коленях.

— Ковалёв. Ты чего припёрся?

— Бинтов.

— Тебе третьего дня пять дала, — она воткнула иглу в мешок и потянула нитку зубами. — Пять штук, Ковалёв, а взвод у нас не один. У меня на роту семнадцать осталось, а до подвоза неделя, и ежели завтра кого привезут, я его портянкой мотать буду.

— Четыре ушли на людей. В третьем взводе двоих перевязали, у них своих не было. Пятый я порезал на метки, как ты и велела.

Она помолчала.

— Ты чего хромаешь?

— Не хромаю.

— Ковалёв, ты на левую не наступаешь. Ты на неё полшага делаешь, а на правую целый. Я такое за версту вижу, у меня глаз намётанный.

— Колено зашиб. Об ящик, когда грузились.

Женя отложила мешок и подвинулась на ступеньке.

— Садись.

— Мне некогда, у меня взвод не кормлен.

— Взвод твой без тебя пожуёт, — она похлопала по доске рядом. — Садись, я говорю. Ты, ежели колено запустишь, через месяц ползать не сможешь. А ты у нас, я слыхала, теперь начальник и всю ночь на коленях стоишь.

Я сел.

Она задрала мне штанину, поглядела, помяла — я зашипел

Барсукова вынесла приговор:

— Синяк и вода. Ничего страшного. Обвяжи потуже и не стой на нём, покамест не пройдёт.

— Как это, не стой?

— Обыкновенно, — отрезала она. — Стой на другом.

Она сунула мне два бинта и снова взялась за мешок.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты в следующий раз не за бинтами приходи, — обронила она, не поднимая головы. — Ты приходи так.

Я встал, доковылял до кухни, взял свою пшёнку и съел её стоя, потому что садиться было страшнее, чем стоять.

А потом мы пошли на карьер, и я стал их учить.

Но про это в другой раз.

Одно только скажу наперёд: в тот день, когда мы туда пришли впервые, со мной было восемь человек.

А через две недели через этот карьер прошло сорок два.

Карьер я нашёл на третий день.

Старый песчаный карьер за околицей, откуда до войны брали песок на колхозную стройкe. Метров сорок в поперечнике, с осыпавшимися бортами и с плоским утоптанным дном.

Место было идеальное: с дороги не видать, с воздуха ничего интересного, а главное — песок. В песке всё видно и всё прощается.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— Мне двадцать пустых коробок надо.

Панкратов перестал жевать.

— Каких коробок?

— Наших. Пэ-эм-дэ. Только пустых, без начинки и без взрывателей.

Он положил ложку.

— Ковалёв, ты хоть понимаешь, чего просишь? Это ж имущество. Мне за каждую расписываться.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. У нас за прошлый месяц две штуки не сошлись, так на меня такую бумагу написали, что я до сих отписываюсь. Мне их с завода везут, а не из воздуха берут.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— А ежели их списать как порченые?

Панкратов долго молчал, ковыряя ложкой в котелке.