Книга Крот Курской дуги, страница 57 – Денис Громов

А ползать по песку под июльским солнцем — это, я вам скажу, удовольствие своеобразное.

Песок к полудню раскалялся так, что на нём можно было греть чай. Локти обжигало через гимнастёрку. Пот заливал глаза и не вытирался, потому что руки были в песке. Через час работы человек становился серый с ног до головы, а через два начинал ругаться сам с собой вслух.

— Ковалёв! — орал снизу Фрол, лёжа враскоряку. — Ковалёв, а можно я тень какую сделаю?! У меня уж локти горят!

— Делай из чего хочешь, только полосу не заслоняй.

Он сделал.

Натянул на два колышка плащ-палатку — и на следующий же день его тень стала предметом раздора, потому что все хотели работать под ней и никто не хотел на солнце.

Спор разрешил Прокудин.

— Дык давайте её двигать, — предложил он. — Вон по полосе и двигать, за тем, кто ползёт. Двое держат, третий ползёт. И тень будет, и не подерёмся.

Так у нас появился ещё один номер расчёта, которого нет ни в одном наставлении на свете: двое, которые несут над сапёром плащ-палатку.

Витюху я потом на этой должности видел трижды, и трижды он ворчал, что его, ефрейтора, приспособили в опахальщики к персидскому царю.

Прокудин находил девятнадцать из двадцати.

Он дошёл до девятнадцати за четыре дня и на этом встал намертво.

Двадцатую я закопал под старым кострищем — там, где земля черна, рыхла и вся в углях, и куда никто не полезет, потому что глаз это место проскакивает.

Он искал её пятый день.

Ходил по полосе, находил девятнадцать, садился на песок и глядел на кострище минут по десять.

— Гаврилыч, — не выдержал я на пятый день. — Ты чего на угли смотришь?

— А то, что двадцатой нету, а вы говорите — двадцать.

— И?

— И, стало быть, она в единственном месте, куда я не лазаю.

— Так лазай.

— Дык там же кострище! — взорвался он. — Там же костёр жгли! Туда ж никто ничего не положит, там же земля битая, там уголь!

— А ты положил бы?

Прокудин открыл рот.

Посидел.

Закрыл.

Потом медленно, тяжело поднялся, подошёл к кострищу, встал на четвереньки и стал разгребать угли ладонью.

Через минуту он её нашёл.

И сел прямо в золу.

И заплакал — сорокапятилетний мужик, печник, отец троих детей, у которого руки как лопаты.

— Ты чего? — перепугался Гриша.

— Ничего, — отозвался Прокудин, не поворачиваясь. — Ничего. Пыль в глаз попала.

Все замолчали и отвернулись, и никто ему потом ни разу этого не припомнил.

Он посидел минуты три.

— Двадцать восемь лет печи клал, — проговорил он наконец, ни к кому не обращаясь. — И всё думал: главное — руку набить. Чтоб рука сама знала. Я на это двадцать восемь лет положил.

Он вытер лицо рукавом, размазав золу.

— А оно вон как выходит. Оно, стало быть, не в руке дело.

— А в чём? — тихо спросил Прохоров.

— А в том, — Прокудин повернулся к нему. — В том, парень, что я нынче пять дней подряд ходил и не находил. И не потому, что не умею. А потому, что решил, будто там быть не может.

Он поднялся, отряхнул зад от золы.

— Вот это, ребята, и есть главное, — заключил он. — Не «где может лежать», а «где я решил, что не может».

Я стоял и слушал.

И понимал, что за пять дней старый печник дошёл своим умом до того, что я собирался объяснять им месяц, — и объяснил это гораздо лучше, чем объяснил бы я.

— Гаврилыч, — окликнул Фрол с края полосы. — А ежели у него везде так? Ежели он завсегда туда кладёт, куда мы не полезем?