Книга Крот Курской дуги, страница 59 – Денис Громов

— Через месяц.

— Ну да, — он поправил очки. — Я так думаю, товарищ командир отделения, что месяца через полтора у меня их штук сорок будет. И вот тогда без оглавления никак.

Я посмотрел на этого мальчишку в очках с проволочкой и вдруг очень отчётливо понял, что через полтора месяца у него их и правда будет сорок и что он их все сохранит.

* * *

Панкратов пришёл на карьер один раз.

Пришёл на девятый день, вечером, когда все уже расходились. Постоял на краю, поглядел на полосу с колышками, на плащ-палатку, натянутую Фролом, на разровненный песок.

Потом спустился, прошёл полосу до конца и обратно, разглядывая внимательно ее разглядывая.

— Двадцать у тебя тут?

— Двадцать, Ерофей Ильич. Я сам закапывал, третьего дня.

— Ага, — он поглядел на песок, потом на меня. — А ну отвернись, Ковалёв, и не подглядывай.

Я отвернулся.

Он повозился минуты три, потом велел:

— Гляди.

Я поглядел на полосу.

Она выглядела ровно так же.

— Прошу, — обронил старшина и сел на песок, скрестив ноги. — Двадцать одна теперь.

Я прошёл полосу.

Нашёл двадцать своих — я их знал наизусть, я их сам закапывал, — и не нашёл двадцать первую.

Прошёл второй раз.

Не нашёл.

На третий раз я лёг на живот у самого края и стал глядеть вдоль, против низкого вечернего солнца, — и увидел.

Она лежала не в полосе.

Она лежала в сорока сантиметрах за колышком, обозначавшим край, — то есть за границей, куда я не смотрел, потому что там, по условию, ничего быть не могло.

Я выкопал её и принёс.

Панкратов сидел на песке и грыз травинку.

— Двадцать восемь минут, — доложил я, кладя перед ним находку. — И два раза прошёл впустую.

— Долго.

— А почему долго?

Я сел рядом.

— Потому что я решил, что за колышком не бывает.

— Вот, — обронил старшина и выплюнул травинку. — Вот, Ковалёв. Гаврилыч твой это на пятый день понял, а ты, стало быть, на девятый.

— Ерофей Ильич, вы её нарочно за колышек положили?

— А то как же, — он поднялся, кряхтя. — Ты, парень, хорошее дело затеял. Только ты гляди, чтоб оно у тебя в фокус не превратилось. Оно ж как: покамест ты их учишь — они умнеют. А как ты сам решишь, что всё знаешь, так они у тебя и остановятся, потому что дальше учителя не пойдут.

Он полез наверх по осыпи, цепляясь за корни.

— Ты, — бросил он сверху. — Ты себе завтра сам полосу разметь и не гляди, кто чего в неё положит. Пущай Соловьёв кладёт. Он хитрый.

* * *

Витюха пришёл на девятый день.

Пришёл один, под вечер, когда все уже разошлись, а я сидел на краю карьера и правил разметку огрызком карандаша.

Постоял за спиной, посопел.

— Слышь, Ковалёв. А меня возьмёшь?

Я обернулся.

Он стоял, глядя в сторону, и вертел в пальцах травинку.

— Тебе-то зачем? — спросил я. — Ты полтора года в сапёрах. Ты меня всему этому раньше учить должен был.

— Затем, — выговорил он. — Что я полтора года в сапёрах и не знал, что вот эту, — он ткнул носком сапога в песок, — по траве видать. Полтора года, Ковалёв. Я думал, её только щупом.

Он сел рядом, свесив ноги в карьер.

Долго молчал.

— Мне Сашка Черных знаешь чего перед выходом говорил? — обронил он наконец. — Мы с ним у повозки стояли, я ему махорки отсыпал. Он и говорит: «Витёк, авось пронесёт».

Он выбросил травинку.

— Не пронесло.

Я молчал.

— Я его матери письмо написал, — прибавил Витюха. — Три дня писал. Всё думал, чего написать, чтоб не соврать и чтоб она не убилась.