Книга Крот Курской дуги, страница 56 – Денис Громов

— Ты почему коробки не нашёл, а пуговицу нашёл?

Тагир подумал секунд десять.

— Коробка большая, — выговорил он наконец. — Я думал, я её сразу увижу. Не смотрел.

И я понял, что он мне только что объяснил всё про эту работу.

К третьему дню в карьере стало людно.

Но сперва я должен рассказать, чему я их учил, потому что без этого непонятно, за чем они ходили.

Учил я трём вещам.

Первая — глядеть вдоль земли, а не сверху.

Это оказалось труднее всего, потому что человек устроен глядеть сверху вниз и переучиваться не хочет. Я их заставлял ложиться щекой на песок и смотреть вдоль полосы против света.

— Ковалёв, я так ничего не вижу, — жаловался Фрол.

— А ты не смотри. Ты жди.

— Чего ждать-то?

— Покамест глаз привыкнет. Он у тебя сейчас настроен на общую картину. Ему полминуты надо, чтоб перестроиться.

Фрол лежал полминуты и вдруг подскакивал:

— Ой! Ой, а вон бугорок!

— Вот.

— Дык он же плоский совсем!

— Он не плоский. Он на два пальца выше остального. Ты его стоя не увидишь никогда, а лёжа увидишь.

Вторая — искать не мину, а место, где земля другая.

— Ты, Кузьма, чего ищешь?

— Дык коробку.

— Не ищи коробку. Ты её не найдёшь, она в земле, её не видать.

— А чего искать?

— Ищи, где трава гуще. Где земля рыхлее. Где просело. Где натоптано, а рядом не натоптано. Коробку тебе покажет земля, а не ты её найдёшь.

Кузьма долго думал.

— Мудрёно, — заключил он.

— Ты в лесу грибы собирал?

— Собирал.

— А как? Ты гриб ищешь или место?

Он остановился на полуслове.

— Место, — выговорил он с изумлением. — Я ж место гляжу. Где мох такой, где ёлочка молодая, где солнце сбоку. А гриб он уж потом сам вылезает.

— Вот. И тут так же.

С того дня Кузьма стал находить вдвое больше и всем объяснял про грибы.

Третья вещь была самая трудная, и я её не объяснял словами, потому что словами она не объясняется.

Я их учил останавливаться.

Человек, который щупает, всегда торопится. Не потому, что ему велели, а потому, что стоять на четвереньках неудобно, солнце печёт, спина ноет, и хочется, чтоб уже кончилось. И он начинает тыкать чуть реже, чуть быстрее, чуть небрежнее — и сам этого не замечает, потому что каждое следующее движение отличается от предыдущего на ничтожную малость.

Я их ловил на этом.

Ставил рядом человека с палочкой и велел ему считать вслух тычки — не быстро, а ровно, как метроном. И тот, кто полз, обязан был попадать в счёт.

Первые полчаса они бесились.

— Ковалёв, да не могу я под счёт!

— Можешь.

— Дык он у меня сбивается!

— Это не он сбивается. Это ты.

К концу третьего дня они попадали в счёт все, кроме Степана, который вообще не имел никакого чувства ритма и которого я в итоге поставил считать за других — и он оказался лучшим счётчиком в отделении.

Сперва пришли двое из первого отделения — просто поглядеть, потому что делать было нечего. Постояли на краю, покурили, покомментировали.

— Гля, как он щуп держит.

— Как?

— Наискось.

— Дык он его боком тычет!

— А ты попробуй.

Тот, который «а ты попробуй», спустился и попробовал. Прошёл полосу за час и нашёл шесть, и потом сидел на краю карьера и молчал минут двадцать, и я его не трогал.

На четвёртый день пришло семеро.

На пятый — четырнадцать.

Никакого приказа на это не было. Ничего не согласовывалось и нигде не записывалось. Люди приходили в свободное время, которого у них не имелось, и ползали по песку под палящим солнцем, потому что им этого хотелось.