Книга Крот Курской дуги, страница 58 – Денис Громов

— А не бывает завсегда, — отозвался Прокудин, обтирая руки. — Ежели б он завсегда так делал, мы б через месяц привыкли и стали бы лазать именно туда. И он бы это знал и стал бы класть обратно на видное.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Товарищ командир отделения. Я верно говорю?

— Верно, Иван Гаврилыч.

— Стало быть, оно как? — не понял Фрол. — Стало быть, гадай не гадай?

— Стало быть, гляди в оба, — отрезал печник. — И не решай наперёд.

Он подошёл ко мне, держа найденную коробку в ладонях, будто птицу.

— Товарищ командир отделения, а вы её мне отдайте.

— Зачем?

— Дык на память, — смутился он. — Я её домой отвезу, когда война кончится. И детям покажу.

— Она ж пустая.

— Так и хорошо, что пустая, — обронил Прокудин. — Я ж не мину везти буду. Я, ежели хотите знать, дурость свою повезу. Чтоб глядеть на неё и помнить.

Я отдал.

Он завернул её в тряпицу, сунул за пазуху и потом всё лето таскал с собой, и я это точно знаю, потому что в августе видел эту коробку в его вещмешке.

С Гришей вышло отдельно.

Он выучился быстрее всех — за три дня, и выучился так, как учатся редкие люди: не головой, а руками. Я показал один раз, он поглядел, кивнул и сделал.

А на четвёртый день я застал его за тем, что он работал с закрытыми глазами.

— Ты чего это?

— А я слушаю, — объяснил он.

— Чего слушаешь?

— Ну как земля идёт. Она ж по-разному шуршит, Петь. Где песок — одно, где глина — другое, где корешок попадётся — третье, а где пусто — оно вовсе не шуршит, оно проваливается. Я, ежели гляжу, то не слышу. А ежели не гляжу — слышу.

Я сел рядом с ним прямо на песок.

— Повтори, чего сказал.

Он смутился и повторил, запинаясь и уже не так складно.

— Гриша.

— А?

— Ты вот это самое покажи ливенским.

— Дык чего показывать-то? Я ж ничего не делаю, я просто слушаю.

— Вот это и покажи.

Он показал.

Ливенские смотрели на него как на юродивого, а потом Кузьма — самый молчаливый попробовал сам и через полчаса нашёл на две штуки больше обычного.

К концу второй недели через карьер прошли сорок два человека.

Половина роты.

А по ночам мы продолжали ставить.

Каждую ночь, все две недели, по четыреста штук на отделение, и норма с двадцать пятого поднялась на треть — стало пятьсот тридцать.

И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит.

Потому что четыреста мы делали к трём сорока, а пятьсот тридцать стали делать к четырём с четвертью — то есть прибавили полчаса, а не полторы.

Прокудин копал уже с ливенскими на равных, и они втроём выдавали лунки быстрее, чем я успевал ставить. К десятому дню я перестал успевать за ними и поставил вторым ставящим Гришу, а сам взял на себя проверку.

Тагир таскал по два ящика зараз, а однажды принёс три, после чего я запретил, потому что он споткнулся о корень и еле устоял.

— Юсупов, я тебе сказал: два.

— Два далеко.

— Что «два далеко»?

— Два раза ходить далеко, — объяснил Тагир и, кажется, произнёс этим самую длинную свою фразу за месяц.

Прохоров вёл бумагу.

Он завёл это себе сам, я не просил. Общую тетрадь, выпрошенную у писаря за две пайки сахара, и стал переписывать в неё начисто всё, что чертил ночью на клочках. Аккуратно, чернилами, с датами, с номерами полей и с оглавлением на первой странице.

— Миша, а зачем оглавление?

— Дык чтоб искать, — удивился он вопросу. — У меня уже одиннадцать полей. Ежели их не оглавить, я через месяц сам не найду.