Книга Крот Курской дуги, страница 62 – Денис Громов

* * *

Первого июля, около полудня, в карьер прибежал посыльный.

Прибежал бегом, что уже само по себе было скверно, потому что в этом батальоне бегом бегали только по двум поводам.

— Ковалёв! Который тут Ковалёв?

— Я.

— В штаб батальона. К комбату.

В карьере стало тихо. Одиннадцать человек перестали ползать и подняли головы.

Я вытер руки о штаны.

— Когда?

— Сейчас. Немедля велено.

Прокудин медленно поднялся с песка и отряхнул колени. Витюха, державший в тот момент плащ-палатку, опустил её и шагнул ближе.

Посыльный переступил с ноги на ногу.

И добавил:

— С вещами велено.

Вещей у меня практически не было. Вещмешок, а в нём пара портянок, полотенце, огрызок мыла, ложка и восемнадцать листов бумаги от Северцева.

Всю дорогу до штаба я перебирал в голове, за что.

Перебрал всё.

Карьер — раз. Двадцать пустых коробок, списанных как отсыревшие, — два. Разговоры с Крутовым про надпись, о которой велено молчать, — три. Отказ работать так, как работает вся рота, — четыре.

Отдельной строкой шло то, что я третьего дня при всём взводе объяснил Гурьеву, почему шнур с узелками через метр — плохая штука, и Гурьев со мной согласился, а он в этом батальоне служит с сорок первого.

За карьер, решил я. Точно за карьер, больше не за что.

Хотя, ежели по совести, любого из четырёх пунктов хватило бы.

Штаб батальона стоял в бывшей школе. Точнее, в том, что от неё осталось: одна стена под накатом, а вход через погреб, по земляным ступенькам, которые за месяц раскисли и стали скользкими.

На верхней ступеньке я поскользнулся и чуть не сел.

Часовой поглядел на мой вещмешок, потом на меня, и в глазах у него было такое сочувствие, что мне стало окончательно не по себе.

— Проходи, — обронил он. — Ждут.

Внутри было трое.

Зотов сидел за столом боком к двери и вертел в пальцах карандаш. Крутов стоял у стены, сложив руки на груди. Третьим был писарь, который при моём появлении встал и вышел, ни у кого не спросясь.

Скверный признак. Очень скверный.

— Красноармеец Ковалёв по вашему приказанию.

— Не красноармеец, — обронил Зотов, не поворачиваясь. — Командир отделения. Отвыкай уже, третью неделю.

— Так точно.

— Садись, чего в дверях топчешься.

Я сел на табурет, вещмешок поставил в ноги.

Комбат положил карандаш и наконец повернулся ко мне всем корпусом. Лицо у него было усталое и какое-то озадаченное — так глядит человек, которому подсунули задачу не по его части.

— Тебя забирают.

Я не понял.

— Куда?

— В инженерный отдел армии. Требование вчера пришло, с нарочным, — он щёлкнул ногтем по листу. — Капитан Северцев. Просит откомандировать в его распоряжение сроком на месяц с последующим решением вопроса.

Я сидел.

И вот что странно: первое, что я почувствовал, было не облегчение и не радость.

Первое, что я почувствовал, — это раздражение.

Потому что у меня на завтра было расписано: с утра карьер, ливенские проходят полосу с закрытыми глазами; днём разбор с Прохоровым, у него в тетради одиннадцать полей и надо переделать оглавление; ночью выход, и надо посмотреть, как Гриша ставит без меня.

А теперь всё это доставалось кому-то другому.

— Товарищ майор.

— Ну?

— Разрешите отказаться.

В избе стало очень тихо.

Крутов у стены слегка изменил положение — не пошевелился даже, а как-то по-другому встал.