Книга Крот Курской дуги, страница 65 – Денис Громов

— Слушаю.

— Я про вас думаю уже три недели, — он затянулся. — И у меня две версии. Первая: вы очень способный мальчик, которого крепко приложило и у которого от этого что-то в голове сдвинулось в хорошую сторону. Такое бывает, я в книжках читал.

— А вторая?

— А вторая мне не нравится, — произнес он. — И я её вам не скажу.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

— Идите. Пишите свою бумагу.

* * *

Писать я сел в тот же вечер и сразу упёрся.

Разложил северцевскую бумагу на перевёрнутом ящике, взял карандаш — и понял, что не могу.

Дело было не в пальцах. Пальцы к тому времени зажили, ногти отросли, распухший сустав сгибался.

Дело было в почерке.

Схему я нарисовать мог. Они все чертят по-разному, там это в глаза не бросается. Закорючку под протоколом накорябать мог. А три-четыре страницы связного текста — это уже документ, и документ пойдёт в инженерный отдел армии, а копия ляжет в батальоне.

И рядом, в моём деле, лежит заявление из елецкого военкомата от сентября сорок второго.

Крутов сравнит.

Он не удержится. Он не сможет не сравнить, у него профессия такая, и он мне только что честно сказал, что у него две версии.

Я просидел над чистым листом полтора часа.

Потом позвал Прохорова.

Мишка пришёл, поправляя очки, и остановился в двух шагах, как всегда.

— Товарищ командир отделения?

— Садись.

Он сел на землю, подобрав ноги.

— Миша, ты сколько классов кончил?

— Десять.

— Почерк хороший?

Он растерялся.

— Ну… учительница хвалила. Мария Антоновна. Она говорила: Прохоров, у тебя рука поставлена, тебе бы в чертёжники.

— Покажи.

Он взял карандаш и вывел на клочке: «Прохоров Михаил Сергеевич».

Красиво вывел. Ровно, с наклоном, с той школьной чистотой, которая была у людей, учившихся до войны по прописям.

— Отлично. Будешь писать.

— Чего писать?

— Всё. С сегодняшнего дня и, ежели повезёт, долго.

Я подвинул к нему листы.

— Я говорю, ты записываешь. Говорю я не всегда складно — складывай сам. Ежели не понял, переспрашивай сразу, не жди, покамест я договорю.

Прохоров посмотрел на бумагу — настоящую, белую — и осторожно потрогал её пальцем.

— А почему не сами?

Тут я решил не врать.

— Потому что рука у меня плохая. А бумага пойдёт в штаб армии. Там на кривой почерк глядят раньше, чем на смысл.

Он подумал.

— Понял, — Мишка снял очки, подышал на них и протёр подолом. — Диктуйте.

И не спросил больше ничего.

Он вообще, я потом заметил, был единственным человеком во всём батальоне, который никогда не спрашивал «а почему вы». Он спрашивал только «а как правильно».

Писали мы четыре вечера.

Оказалось, что это куда труднее, чем я думал. Одно дело делать, другое — объяснить словами, что именно ты делаешь и почему.

— «Работы производить методом раздельным», — диктовал я. — Записал?

— Записал.

— «Сущность метода: каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других». Точка.

— Погодите, — Прохоров грыз карандаш. — Товарищ командир отделения, а ежели проверяющий спросит — почему? Так же ведь дольше выходит, покамест все свои операции сделают.

— Кто спросит?

— Ну кто читать будет. Он же не дурак, он же первым делом спросит: а почему нельзя, чтоб каждый всё делал? Так же быстрее.

Я посмотрел на него.

— Правильно спросил. Пиши так. «Обоснование: при выполнении всех операций каждым бойцом количество опасных действий равно числу бойцов, помноженному на число мин. При раздельном методе количество опасных действий равно числу мин».