Книга Восьмое министерство, страница 44 – Константин Набутовский

Нина помолчала. Потом встала и коротко кивнула:

— Попробую.

Антон хотел что-то добавить, но промолчал. Когда Нина вышла, он тихо сказал:

— Никто не поверит, что это преступление. Даже если ты прав.

— Плевать, кто поверит, — ответил я. — Главное — получить «добро», чтобы никто не чинил препятствия. Просто не мешал хотя бы.

Некоторое время мы молчали. Потом Антон вдруг спросил:

— Расскажи… как там, снаружи?

Я усмехнулся:

— В каком смысле — как?

— Ну-у… просто. Как живут. Что делают. Без купола.

Я посмотрел в окно — небо было всё то же, ровное и глухое. И я впервые со дня нашего знакомства назвал Антона не Антоном.

— Там… шумно, Тоха. Люди спорят, ошибаются, злятся, любят, теряют. Там совесть — не норма, а чувство. Живая, как дыхание. Её нельзя измерить и тем более запрограммировать.

Он слушал молча, боясь пропустить хоть слово.

— И знаешь, — добавил я, — там никого не направляют к «восстановлению гармонии». Там просто говорят: «Ты накосячил. Исправляй». И там никто не просит справку, чтобы поссориться. И разрешение — чтобы помириться.

Он улыбнулся почти виновато:

— Звучит… странно.

— Зато честно, Тоша… Честно.

Я ему ещё много чего рассказал.

Про города, где нет центрального голоса, зато у каждого есть свой — пусть не в тему, пусть нестройный, но живой. Про кафе, где спорят до утра — о политике, о любви, о глупостях, и никто не выключает свет в десять вечера ради «тишины сознания». Про стариков у подъездов, которые знают о жизни больше, чем все здешние Советы Совести вместе взятые. Про детей, которые рисуют не лозунги, а мечты, и за это им никто не говорит, что «фантазия нарушает равновесие». Про тех, кто идёт против течения — просто потому, что иначе не может. И про тех, кто умеет прощать. Без расчёта, без формулы. От души.

Я говорил про трамваи, где люди держатся за один поручень — и становятся ближе, чем за всю жизнь под куполом. Про запах хлеба — настоящего, дрожжевого, с тёплой хрустящей корочкой и непередаваемым вкусом из детства. Про дождь, который приходит, когда ему вздумается, и все или ругают погоду, или наоборот — радуются. И это — нормально. Про музыку, которая рождается не по графику, а потому что кому-то вдруг стало слишком тихо. Про одиночество, которое там не лечат, а понимают. Про боль — ту самую, которую здесь стерилизуют, а там берегут, потому что без боли человек не знает, что он живой.

Два часа я говорил, не замечая, как темнеет за окном. Антон слушал молча, не перебивая, будто боялся спугнуть голос, пришедший из другого мира.

А я вдруг понял, что за всё это время ни разу не произнёс слово «гармония». Наверное, потому что там, где живут люди, а не их отражения, гармония вообще не нужна. Потому, что там просто нет идеала.

За окном уже стало совсем темно, когда дверь открылась. На пороге стояла Нина.

— Ну? — спросил я.

Она смотрела на меня с удивлением и нескрываемой радостью:

— Архипов согласен. Вот слово в слово, что он мне сказал: «Надо же… дождался. Передай своему Серову, что я даю добро. Жду вас всех завтра». А потом он постоял немного, глядя мне прямо в глаза, и добавил: «Давно ждал того, кто сможет сказать правду. Делайте, что нужно». Вот. Я в шоке, если честно. Как ты мог знать, что он не откажет?

Антон присвистнул:

— Да… ты каким-то образом сумел убедить Архипова. Это ж как уговорить бетон.