Книга Восьмое министерство, страница 1 – Константин Набутовский

Эта книга началась не с сюжета.

И даже не с идеи.

Она началась с довольно простого вопроса: можно ли построить общество, в котором главным станет не страх, не выгода и даже не закон, а… совесть?

Мы часто спорим о том, как должно быть устроено государство. Какие нужны законы, где границы свободы, что важнее — порядок или право человека выбирать самому. Но мне однажды стало интересно другое: а что вообще удерживает человека от плохого поступка, если никто не смотрит?

Страх наказания? Привычка? Воспитание?

Или всё-таки есть что-то ещё?

Совесть — странная штука. Про неё все знают, но объяснить её до конца почему-то трудно. Иногда она мешает. Иногда спасает. Иногда приходит слишком поздно. Но что будет, если представить: а можно ли сделать её основой целого общества? Нет, не идеального! Просто общества, которое действительно пытается жить по этому принципу.

Так постепенно и появился мир этой книги. Сначала как вопрос. Потом как мысленный эксперимент. А дальше — как история людей, которым приходится жить внутри системы, созданной, кажется, из правильных намерений.

Я не хотел писать книгу с готовыми ответами. Скорее, хотелось честно пройти этот путь до конца и посмотреть, что из этого получится.

Возможно, у читателя после этой истории будут совсем другие выводы, чем у меня.

И это, наверное, правильно.

Иннокентием меня назвала мама — в честь Смоктуновского.

В детстве я это имя ненавидел. Но с годами понял, что мама просто хотела дать мне шанс быть лучше, чем я был на самом деле. Она вообще считала, что актёр — это святая профессия. Почти. Хотела, чтобы я вырос таким же, как и её кумир: умным, благородным, с глазами, в которых целая драма. Показывала мне фильмы, где он говорил тихо, но так, что у всех замирало сердце, и приговаривала:

— Вот, Кешенька, вот таким должен быть мужчина. Без суеты, без пошлости, с глубиной.

Папе, если честно, было до лампочки. Он только буркнул: «Ну пусть будет Кеша. Как попугай из мультика».

Я этого, конечно, не помню — мне тогда было часов пять от роду.

Мама потом рассказывала, что папа в тот момент стоял под окнами роддома, в руках — чемоданчик с инструментом, потому что только что с работы.

Работал он тогда на стройке, где шутки были короче, чем перекуры. На руках — мозоли, в голове — кредит на стиралку «Вятка автомат» и телек «Берёзка», в кармане — сто сорок рублей аванса. До Смоктуновского ему было так же далеко, как до Голливуда.

Поэтому он называл меня всегда только «Кеша». Просто слово «Иннокентий» звучало для него как диагноз. А вот «Кеша» — это по-домашнему. Понятно и проще звать с балкона:

— Кеша, домой! — а не «Иннокентий, изволь явиться к ужину».

Так и пошло: мама мечтала о сцене, папа — о нормальном пацане. В результате получился промежуточный вариант между актёром и попугаем. В хорошем смысле. А когда я вырос — стал журналистом. Не по зову сердца — просто писать умел лучше, чем копать, строить или воровать. Мама сказала, что это хоть и не подвиг, но уже поступок. Иногда мне казалось, что она хотела вырастить философа, а папа — нормального мужика, и где-то посередине застрял я — пытающийся соответствовать обоим и одновременно ни одному. Я и правда часто играл роли. Не потому, что хотел казаться лучше, а потому что так проще было не показывать, что внутри вечно что-то дрожит и сомневается.