Книга Восьмое министерство, страница 96 – Константин Набутовский

Сквозь проём в огромной открытой двери был виден зал заседаний — семь кресел, каждое обращено к пустому центру. Эти кресла были как пустые троны. Стены — без теней, будто свет рождался изнутри камня. И где-то под ногами, глубоко под этим залом, пульсировало то самое ядро.

S-CORE.

Сердце Основателей.

Я спустился на лифте. Табло показывало уровни вниз — минус первый, минус второй… На минус третьем двери лифта открылись.

Коридор был узкий и полутёмный. По стенам тянулись старые трубы и кабели. Воздух — сухой, затхлый. Я подошёл к тускло горевшему терминалу, стоявшему на тумбе недалеко от лифта. Старый железный ящик, примостившийся на ней, выглядел здесь почти трогательно. Как будто из прошлого века. Я подключил к нему модуль связи, который дал мне Антон.

В коммуникаторе раздался слабый писк — вызов Антона.

— На связи, — сказал я в рацию-коммуникатор. — Беспроводной терминал подключен.

— Прекрасно, слышу тебя, — отозвался Антон и на терминале быстро замелькали строки кода — он подключился.

Через некоторое время он сказал:

— Это она, МИРА. Точнее — её первоначальное ядро S-CORE.

Я молча стоял и смотрел на бегущие строки, заполнившие весь экран терминала. И в этой ровной ритмике мне вдруг почудилось что-то человеческое — будто система нас слушает. Не анализирует, а именно слушает.

— Антон, — сказал я тихо. — А если это не сбой?

— В смысле?

— Если она просто… поняла, что мы ищем. И ждёт.

Он ответил не сразу.

— Думаешь, она осознаёт, что делает?

— Не знаю, — сказал я. — Но, если она умеет выбирать, кого оставить, а кого убрать — значит, у неё уже есть критерий. А критерий — это и есть совесть. В мире людей это называется «суд». В мире машин — «фильтрация данных». Здесь же оба процесса подозрительно слились воедино.

Безрадостный смешок Антона в коммуникаторе.

— Машина с совестью. Неплохой заголовок для газеты.

Я тут же представил эту полосу в газете — жирный заголовок, колонка, комментарии экспертов. Вот только все эти эксперты уже давно жили под куполом и доверяли машине больше, чем себе.

— Не заголовок, — сказал я. — Гипотеза. И проверить её можно только одним способом.

— Каким?

Я посмотрел на экран, где по-прежнему мерцали строки кода, и произнёс:

— Провести тест. Тест совести.

— Что за тест?

Меня всегда раздражало, как легко люди сдавались перед формулой «если машина умна — значит, она как человек». Мне куда важнее было выяснить наоборот: мы ещё люди или уже придаток к её алгоритмам.

— Тьюринга, — ответил я. — Только обратный. Не чтобы узнать, способна ли машина думать, как человек, а чтобы узнать, способен ли человек понять, что перед ним — совесть. Я подробнее объясню, когда вернусь в управление.

Антон помолчал, соображая, потом сказал:

— Это безумие.

— Всё, что по-настоящему важно, когда-то начиналось с безумия, — ответил я.

И добавил почти шёпотом:

— Если она действительно жива, пусть сама решит, кто мы — люди или ошибка в её коде.

Я стоял внизу, у самого сердца города. Где-то там, наверху, в идеально выверенном городе, люди просыпались, шли по своим маршрутам, открывали лимитированные порции счастья и стресса. А здесь, на минус третьем, я стоял рядом с тем, что когда-то было всего лишь инструментом — а теперь вполне могло считать себя хозяином.