Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 103 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Из-за чего я лишился сына, Сашки… он умер, не родившись, вместе с Алёной.

Тяжело вздохнув, я пошёл к Леонардо.

Дом итальянцев стоял за колодцем, в сотне шагов от моего. Прасковья развешивала во дворе бельё и меня не услышала. Зато услышал Томмазо. Он вышел на крыльцо в кожаном фартуке, с улыбкой до ушей, и сказал по-русски.

— Боярин, Леонардо с рассвета тебя ждёт, листы по третьему разу перекладывает.

Сказал он это без всякого выговора, чисто, как говорят на Суре. Я остановился. Вчера у ворот я видел его в толпе, но говорил со мной один Леонардо. И, если мне не изменяет память, осенью Томмазо не стремился учить новый язык.

— Кто тебя так выучил?

— Госпожа Мин, жена одноглазого, — ответил он. Я понял, что он так прозвал Глава.

В этот момент выбежал худой Якопо с пятном краски на щеке и поклонился. Я спросил его про живот, и он похлопал себя по правому боку. Шов после того, как я вырезал ему аппендицит осенью, держал. По-русски он говорил чуть мягче Томмазо и путал только ударения. Было очевидно, что времени даром эти двое не теряли.

Леонардо вышел последним.

— Чем занят? — спросил я Томмазо.

— Кузницей. У Ерофея.

— Кузницей, — фыркнул Леонардо. — Он тебе так и скажет, кузницей. Боярин, он поставил у второго жёлоба молот. Колесо там крутит вода с плотины, на валу кулачки, кулачки поднимают хвост рычага, и молот на другом его конце падает сам, сорок раз в минуту, пока идёт вода. Двое у наковальни тянут полосу под кирасу за час, раньше тянули полдня.

Томмазо пожал плечами, и Леонардо продолжал.

— И напильники. Их секли вручную, и у Ерофея на хороший напильник уходил день. Томмазо сделал станок от того же колеса: заготовка в каретке, каретка идёт по винту на один зуб за удар, молоточек бьёт по зубилу, и насечка ложится ровно, как по линейке.

Я слушал и смотрел на Леонардо. Молот на кулачковом валу ставили и в Европе. А каретку на винте Леонардо мог увидеть только у себя в голове. Томмазо был литейщик и кулачный боец, руки у него были золотые, а голова у этих двоих была одна, и жила она у Леонардо.

— Понял, — сказал я. — Чей винт? Кто придумал?

Томмазо посмотрел на Леонардо. Леонардо посмотрел на небо.

— Общий, — сказал он.

— А ты? — спросил я Якопо.

— Расписываю стены в храме. Батюшка доволен. — Он помялся. — И делаю зарисовки.

— Какие?

Якопо посмотрел на Леонардо.

— Он зарисовывает внутренности человека, — сказал Леонардо. — И его строение.

Я посмотрел на всех троих по очереди. Про хутор и про тела казнённых знали, выходит, все трое.

— Пойдём, — сказал Леонардо. — Покажу.

В доме у него на столе лежали листы. На одном листе была рука со снятой кожей, и жилы с сухожилиями шли по ней, как тяги. На другом Якопо нарисовал сердце с четырёх сторон, а глаз в разрезе занял целый лист.

— Сердце, — сказал Леонардо и положил ладонь на лист. — Я думал, это сосуд. Его так пишут в книгах. Это мышца, боярин. Такая же, как здесь. — он показал на свой кулак. — Она сжимается, и кровь идёт. Я видел это у Фёдора, на телячьем сердце, пока оно ещё билось.

— Насос, — сказал я. — Поршень ходит, вода идёт.

Он замолчал и смотрел на лист.

— Да. Насос. — Он взял другой лист. — Вот здесь, где большая жила выходит из сердца, стоят три створки. Я налил в жилу воду сверху, и они закрылись. Вода назад не прошла. А когда льёшь, за створками закручивается вода, и этот вихрь их и захлопывает.