Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 106 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Также станок с летающим челноком стоил дороже всего полотна, которое он соткёт за год, и одноглазый понимал это лучше меня. Уйдёт один мастер в Литву, и через два года такие станки появятся по всей Ганзе.

— Косилки всё ещё ломаются, — сказал Леонардо сам, не дожидаясь вопроса, и поморщился. — Нож гнётся на кочках, пальцы на брусе вылетают. Люди Доброслава ездят по лугам с кузнечным возом и чинят на месте. Но даже ломаясь они косят больше травы, чем сотня мужиков за день. И, — сделал он паузу, — я уже представляю, что ещё можно сделать, чтобы поломок было меньше.

Я кивнул, промолчал и про себя прикинул, сколько сена даст это лето и сколько коней я смогу прокормить зимой.

— А ты сам? — вдруг спросил Леонардо. — Чем ты теперь займёшься, Дмитрий?

Хороший вопрос, но говорить, что я думал о том, как побыстрее заработать, не стал.

— Скажи, ты замечал, что если котёл с водой плотно накрыть крышкой и поставить на огонь, крышку начинает поднимать?

— Замечал, — не поняв, к чему я, ответил он.

— Это пар. Крышка весит фунт, и пар её поднимает, ты видишь это каждый день. А если крышка будет весить пуд?

Леонардо посмотрел на меня, и я увидел, как он думает.

— Если котёл крепкий, то и пуд поднимет.

— Поднимет. А теперь представь трубу, закрытую с одного конца. Вроде пушечного ствола, только шире. В трубе ходит пробка, плотно, как ядро в стволе. Это поршень. Снизу в трубу по другой трубе идёт пар из котла. Пар толкает поршень вверх. Понимаешь?

— Понимаю. Как ядро, только медленно.

— Медленно и ровно, — я отобрал у него прутик и начертил на земле котёл, трубу и цилиндр с поршнем. — Теперь второе. Поршень дошёл до верха. Закрываем пар и обливаем трубу снаружи холодной водой. Или брызгаем воду внутрь. Пар садится обратно в воду, а воды из пара выходит в тысячу раз меньше, чем было пара. Под поршнем становится пусто.

— И он падает?

— Его вдавливает воздух. Сверху на поршень давит обычный воздух, которым мы дышим, а снизу давить нечему. И воздух вжимает поршень вниз. С силой. Если труба в аршин шириной, силы хватит поднять груз в сотни пудов.

Леонардо присел на корточки над моим чертежом.

— Воздух давит? — спросил он. — На всё?

— На всё. На тебя, на меня, на эту землю и на воду в реке. Мы его не чувствуем, потому что он давит со всех сторон одинаково. А когда с одной стороны пусто, он показывает, что умеет.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю. Потом покажу, опыт простой: стеклянная трубка и ртуть.

— Когда?

— Когда отдам Доброславу чугун на трубу.

Он кивнул, и я дорисовал над цилиндром коромысло — длинное бревно на оси, как у колодезного журавля. Один конец к поршню, другой к штанге насоса.

— Поршень ходит вверх-вниз, коромысло качается, а на другом конце штанга тянет насос. Насос стоит в руднике и качает воду. В рудниках вода главная беда, глубже десяти саженей не спустишься, всё заливает. Такая машина будет качать день и ночь, пока в топке горит огонь.

— А потом? — спросил Леонардо.

— Потом колесо. Коромысло через тягу крутит колесо, а колесо крутит, что хочешь. Мельницу, стан, пилу, молот. Без реки. Поставил машину посреди степи, где воды на сто вёрст нет, и у тебя мельница.

Он молчал, и я видел, что про мост он уже забыл.

— Сколько силы? — спросил он. — Сколько лошадей?