Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 56 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Гонцы ушли утром, трое, с подорожной Ярослава. Им идти в Сарай, а оттуда вверх по Волге на лодках и на сменных конях, вместе с почтой коменданта. По моим прикидкам, письма дойдут до Москвы недели через три. Я приду гораздо позже.

Войско снялось на следующий день.

Десять тысяч разворачиваются небыстро. Обоз, раненые на телегах, полторы тысячи голов табуна, овцы, полон. Шли шагом и за день делали меньше двадцати вёрст. Первые дни я лежал в телеге, а под конец уже сидел и даже шёл рядом с ней по часу в день, держась за борт. Надо было приходить в форму. И постепенная нагрузка даже полезна.

До Сарая добрались на шестой день.

Город встретил нас стуком топоров. За то время, пока меня не было, Ярослав поднял над Ахтубой угловую башню в восемь венцов, и лес для неё сплавили плотами сверху, с Камы. Ров вокруг форта углубили вдвое. У самой воды дымили ямы с известью, а на валу стояли «Рыси», которые Шуйский отдал курмышским. Нижегородцы ходили по стройке с топорами за поясом.

Первым делом Ярослав повёл меня в баню.

Баню он срубил в первую же неделю, как пришёл в Сарай. Я два с лишним месяца не мылся горячей водой, если не считать лохани в ханском дворце.

Я понимал, что мне пока рано париться и сидел внизу, на нижней ступени, и смотрел, как Ярослав хлещет себя так, что брызги летели до потолка. Пар добирался до меня сверху, и рубцы на спине под ним сперва горели, а потом отпустило, впервые за всё время. Кожа на стопах размокла и отошла последними лоскутами. Я их содрал сам. Под ними оказалась тонкая розовая кожа, как у младенца.

— Да уж, — сказал Ярослав, когда окатил меня из ковша. — Худой, как щепка, но мясо мы наедим вместе… непривычно тебя видеть таким.

— Не переживай, — фыркнул я, — вернусь домой и в родных стенах быстро верну себе форму.

Из бани я выполз как варёный рак, и Ива с Нурбану дотащили меня до горницы вдвоём.

В Сарае мы простояли шесть дней, и вышли из него в середине мая.

Хаким приходил утром. Он укладывал меня на живот и работал с плечами, большими пальцами вдоль капсулы сустава, и каждый раз спрашивал через Нурбану, где отдаёт. К слову, в шею отдавало всё реже. Инна приходила вечером с мазью на меду и с отваром, и сама разводила мне руки в стороны, по пальцу выше, чем накануне. К четвёртому дню пальцы доставали до подбородка. На пятый я прошёл горницу от окна до двери без палки. В итоге свой посох, на который опирался при ходьбе, я поставил в угол и больше не брал.

Примерно в то же время я попросил Ярослава построить людей.

Их построили на площади перед фортом, всех, кто ходил за мной. Курмышских почти тысяча и две тысячи московских. Дьяк Ярослава, сидел у телеги с книгой и чернильницей, и сотники водили к нему десятки. Каждого спрашивали имя, отчество, откуда родом и с какой сотни. Перепись шла до обеда.

Потом я вышел к строю.

Говорить много я не умел, и в тот день не стал. Сказал, что запомню каждого, кто повернул коня обратно. Никто их не звал, они пошли сами, и я за это в долгу. А каждому, чьё имя сегодня в книге, подарю кирасу и саблю из стали, такие, как у курмышских.

Сначала было тихо.

Московские стояли и переваривали. Кираса стоила как добрый конь, а то и больше. Сабля из моей стали шла в Москве по очень высокой цене. Потом кто-то в задних рядах спросил соседа, не ослышался ли он, сосед ответил «нет», и по строю пошёл гул. Через минуту гул перешёл в крик. Курмышские стояли молча, у них кирасы были, но и они ухмылялись.