Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 57 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Две с половиной тысячи кирас, — сказал Ярослав, когда мы уходили с площади. — Ты посчитал, во что это встанет?

— Посчитал.

— И?

— Полгода работы литейной мастерской. Доброслав, — с ухмылкой произнёс я, — будет доволен.

Полон делили на следующий день.

Женщин с детьми и старух от Айдара и Тимербека набралось триста семьдесят душ. Московским доставалось по одной семье на десяток, курмышским по одному человеку на двор, в хозяйство.

— Нашим только по одному? — переспросил он.

— По одному. И только тому, кто сам возьмёт.

— Поворчат, — сказал он.

— Пусть. Наши живут в тёплых избах и мясо едят каждый день. Московский дружинник зимой на каше сидит. Скажи нашим, что дома я вознагражу каждого. Звонкой монетой.

— Сколько сказать?

— Скажи, по совести. Они знают, что я не обижу.

Ратмир кивнул и пошёл к сотням, а я остался думать про Урака.

Урака я оставлял на Ярослава. Он хотел служить Кара-Булату, в Казани, и я ему это обещал. Только я шёл на Рязань, а Ярослав ближе к осени поедет в Москву через Казань, и там сам попросит Кара-Булата за Урака с его людьми.

Урак выслушал толмача и долго молчал.

Он стоял у коновязи, в кольчуге, без шлема, и его нукеры стояли за ним, все тридцать. Потом он что-то сказал, и приложил ладонь к сердцу.

— Он говорит, что ждал этого, — перевёл толмач. — Ещё говорит… Ак юл, боярин. Белой тебе дороги.

Я протянул ему руку. Урак взял её обеими, по-степному, и склонил голову. Этот человек вёз меня, полумёртвого, через степь своего хана и берёг, как берегут родного. Больше мне сказать ему было нечего, и он это понял.

Хасан проводил нас до ворот. Он ехал рядом с моей телегой, молча, и у ворот сказал только одно.

— Летом увидимся, боярин. В Москве.

Потом он посмотрел туда, где на Барсе стояла Ива, и Ива повернула коня так, что я видел только её спину. Хасан усмехнулся и поехал назад.

Со мной ехали трое из Хаджи-Тархана. Нурбану, Кериса и её будущий муж Салих.

Салих был здоровый молчаливый воин с широкими ладонями, который за всю дорогу от тугая до Сарая сказал при мне слов десять. По-русски он понимал через слово. Зато он понял главное, что на Руси ему есть где жить, и ему придётся креститься. Нурбану сказала ему об этом, и он кивнул так, будто речь шла о покупке лошади.

Опять же, каждый человек верит в Бога по-своему. И видимо Салих был не сильно верующим.

Что Кериса христианка я знал. А вот как её звали дома, спросить было некогда. Я спросил на второй день пути, когда она подала мне кружку у костра.

— Кериса, тебя дома как звали?

Она посмотрела на Салиха, потом на огонь.

— Лукерьей, боярин.

— А Кериса откуда?

— Татары так сложили. Им Лукерья в рот не ложится. Хозяйка звала Керисой, и остальные за ней.

— Родом откуда?

— С Прони. Село было, под Переяславлем-Рязанским. Меня восьми лет угнали, с матерью. Мать в дороге умерла.

Я помолчал. Я шёл на Рязань по Дону вверх, и село Проня стояло у меня на пути.

— Значит, домой везу, — сказал я. — И звать тебя буду Лукерьей. Привыкай обратно.

Она кивнула и ушла к женщинам. Но моим словам было не суждено сбыться.

Инна времени даром не теряла.

Она подсела ко мне тем же вечером.

— Лукерья с Салихом пойдут к Фёдору.

— Кем?

— Служить. В лекарском доме рук нет. Салих сильный, носилки будет таскать, охранять, воду греть, дрова колоть. Лукерья за больными ходить умеет, я смотрела, как она тебе спину мыла. Я с ними говорила, и они согласны.