Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 92 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Сын, — сказал он. — Живой?

— Живой. А ты?

— Голова болит.

Я слез с мерина и сел рядом. Отец протянул кувшин, я отхлебнул. Рассол был огуречный, с укропом, и вторая кружка за утро пошла лучше первой.

— Князь где?

— Одевается. Полчаса уже одевается. Мы с ним вчера, знаешь… в общем, за тебя пили. Долго.

— Я заметил.

Князь Бледный вышел на крыльцо, когда мы допили рассол. Был он в тёмном кафтане и в шапке, и лицо у него было опухшее. Он посмотрел на нас обоих и спросил не осталось ли ещё.

Мы покачали головой и Бледный крикнул слуг, которые принесли всем троим квасу. И когда мы опустошили кувшины, он сказал.

— Ну, вроде, поправили здоровье. Теперь не стыдно и к Алене показаться.

Симонов монастырь стоял за Торгом.

В ворота мы прошли пешком, коней оставили Прохору. У ворот сидели нищие, десятка полтора. Князь, не глядя, сунул ближнему горсть пул (медных монеток), остальные потянулись к нему. Погост был за собором, с северной стороны. Над могилой Алёны лежала белокаменная плита, и буквы на ней за три года успели потемнеть от дождей. Рядом с плитой стояла молодая липа, которую посадил Григорий, и она уже выросла мне по плечо.

Старый священник пришёл сам, с кадилом и книгой. Мы встали вокруг плиты, князь в головах, мы с Григорием по бокам, и сняли шапки.

Лития была короткой. На словах «Со святыми упокой» у меня что-то дёрнулось под рёбрами, как дёргалось здесь каждый раз. Князь стоял прямо, но я видел, как он держится рукой за край плиты. Он старел на глазах, и я видел это как лекарь.

Григорий стоял без шапки и молчал. Шапку он держал в крепко сжатом кулаке.

Кутью вынес монастырский служка, в деревянной миске, с мёдом и изюмом. Мы съели по три ложки. Четыре свечи поставили у изголовья плиты, ветер их гасил, и Григорий заслонял огоньки ладонью, пока воск не схватился.

Священник ушёл, князь с Григорием отошли к липе, и я остался у плиты один.

С Алёной я разговаривал про себя, без слов. За три года я научился делать это, не шевеля губами.

— «Ну вот, Алёнка, я пришёл», — сказал я ей.

Про плен сказал в две фразы, а про дыбу и камчу говорить не стал. Что бежал, что Ива привела за мной войско и что сестра выросла такой, какой Алёна и хотела её видеть.

— «Ане пять и… глазами она вся в тебя. Красивая у нас дочь».

Потом немного рассказал про Анфису и Юру. После подошёл к главному.

— «У меня родилась дочь. От Олены. Она три года растит наших девочек, как своих, ты бы это оценила. Назвали Ариной, писать буду Строгановой. Что будет дальше, я не знаю и обещать не стану. Обещаю одно: девочек выращу, всех троих. И Сашку бы вырастил, если бы ему дали родиться».

На этом я замолчал.

Ответа я не ждал. Постоял ещё с минуту, надел шапку и пошёл к липе.

Обратно ехали шагом.

Князь ехал слева от меня, Григорий чуть позади, и я подумал, что отец это сделал нарочно.

— Андрей Фёдорович, — сказал я. — Мне надо тебе кое-что сказать, пока мы не доехали.

— Говори.

— У меня родилась дочь. На днях, в Александрийске… от Олены.

Князь не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, а пальцы его сжали повод. Конь под ним мотнул головой. Шея у князя над воротом пошла пятнами. Так он молчал шагов двадцать, и я молчал тоже. Григорий сзади даже не кашлянул.

— Поздравляю, — сказал он. — Как назвали?