Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 80 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Авдотья молчала. Долго, непривычно для неё.

— Справлюсь, — сказала она наконец. — Это дело мне всегда нравилось. Мать пряла, я у её ног выросла… — она махнула рукой. — Справлюсь, Дмитрий! Когда набирать?

— Вчера, — сказал я.

На что обе женщины рассмеялись.

Через четыре дня прядильня заработала. Пять баб, считая саму Авдотью, сели по своим домам за колёса, и по вечерам Авдотья сносила мотки к себе и метила на бирках, кто сколько сдал. Грамоты она не знала, а счёт держала железно, и спорить с её бирками не пробовал никто.

Отдельную избу под мастерскую я велел рубить сразу, с большими окнами, с расчётом на два десятка колёс. Пять прях меня не смущали, изба строилась на вырост.

И тем же вечером, перебирая Авдотьины бирки, я понял, чем займу Леонардо.

Пряжа скоро пойдёт, а ткут её на Руси так же, как при первых князьях. Кросна* в избе, женщина за ними от снега до снега, и локоть полотна в день считается хорошим счётом. Мне нужен был станок. Такой, чтобы одна ткачиха выдавала работу за десятерых. Я его видел в прежней жизни — в музее, куда нас водили от завода, и на картинках в книгах. Оставалось вспомнить.

(Кросна (или кросно) — это традиционный русский ручной ткацкий станок, который был обязательным атрибутом практически каждой крестьянской избы. Это сложное деревянное приспособление с системой нитей, позволяющее создавать различные текстильные изделия.)

Ночь я просидел в мастерской над бумагой.

Раму нарисовал, тут мудрить нечего. Два вала, задний под основу, передний под готовое полотно. Ремизки на блоках, к ремизкам подножки. Нажал ногой, нити разошлись, в зев пошёл челнок. Бёрдо в качающейся раме, прибивать уточную нить к полотну. До этого места рука шла легко.

Дальше я помнил плохо. Как крепится бёрдо не помнил вовсе. Видел я это один раз, на картинке, нарисовал схематично, как помнил.

Утром я нашёл Леонардо у гостевого дома.

— Держи, — я протянул Леонардо листы. — Это машина, которая ткёт полотно. Такой нет ни у меня, ни у кого. Я нарисовал, как сумел. Где крест, там я сам не знаю.

Леонардо развернул листы прямо на перилах крыльца. С минуту молчал. Потом зашептал по-своему, вполголоса. Я разобрал «телайо», потом «наветта», потом ещё раз «наветта», уже с нажимом. Про меня он забыл. Я постоял, понял, что прощаться бессмысленно, и ушёл по своим делам.

Через два часа он нашёл меня у конюшни.

— Боярин, — листы были сплошь черны от его пометок. — Твой рисунок неправильный. Тут вот эта часть ходить не будет, шнур перетрётся за день. Вал натяжения ты поставил не с той стороны, полотно станет слабнуть. И крестов твоих я насчитал семь! Но главное я понял… — он постучал пальцем по челноку на рисунке. — Челнок, который летает сам. Такого нет нигде. Кто тебе это показал?

— Приснилось, — усмехнувшись сказал я.

— Хорошие сны у тебя, боярин, — сказал он без улыбки. — Мне нужны люди и инструмент. Два плотника, сухой дуб, клён, верстак, пилы, стамески разной ширины, коловорот. Кузнец на полдня в неделю, и бумага. Бумаги мне нужно много.

— Получишь, — сказал я. — Всё, кроме плотников, нынче же. Плотников завтра, их я выберу сам.

Некраса я позвал к себе после обеда.

— Как дышится?

— Дышится хорошо, Дмитрий Григорьевич. Третьего дня верхом пробовал, шагом…

— Верхом тебе рано, — оборвал я. — И тяжелее кружки ничего не поднимать. А дело я тебе нашёл стоящее. Слушай. Под ткацкий стан отдаю старую столярную избу за тыном мастерового двора. Допущены внутрь Леонардо с его двумя друзьями, два плотника, которых я сам приведу, и Ерофей (кузнец) на полдня в неделю. Больше никто… ни холоп, ни гость. Для чужих глаз изба остаётся столярней. — Потом объяснил, что гости там будут мастерить.