Книга Рассвет русского царства. Книга 11, страница 31 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Кирилл выдержал мой взгляд.

— Дело каждого пастыря, Дмитрий Григорьевич, — сказал он, — всегда интересоваться тем, как дела у наших соседей. Особенно у тех соседей, кто живёт под латинским крестом или под полумесяцем.

— Ой, владыко, — я слегка поморщился, — хватит. Давай уже серьёзно. Покойный Филипп, да упокоит Господь его душу, отзывался о тебе хорошо. Я тоже к тебе ПОКА, — выделил интонацией я слово, — хорошо отношусь. У нас сейчас слишком много общего, чтобы играть друг перед другом. Поэтому скажи прямо: у тебя есть в этом деле свой интерес или нет?

Мария Борисовна поставила кружку и сложила руки на столе. Кирилл некоторое время смотрел на свою панагию, потом на меня.

— На самом деле, нет, — сказал он. — Никакого личного интереса у меня в этом деле нет. А о том, что миссии направляются к нам, мне стало известно… месяц назад.

— О как! — невольно вырвалось у меня.

Мария Борисовна повернулась к нему всем корпусом.

— И могу я узнать, достопочтенный владыко, — произнесла она, — почему я узнаю об этом только сегодня? По факту… когда послы уже стоят на моём дворе?

Кирилл медленно поднялся и низко поклонился.

— Прошу меня простить, государыня, — не разгибаясь, сказал он. — Виноват.

— Сядь, владыко, — с холодом бросила она. — И объяснись…

Кирилл сел. Поправил рукав, посмотрел на меня, потом на княгиню.

— Это были всего лишь слухи, государыня. Если можно так выразиться, обрывки фраз. Письма от наших людей в Венеции и Кафе, разговоры купцов на ярмарках, шёпот в монастырях, через которые идут паломники. По отдельности ничего не было. А вместе… вместе складывалось во что-то, на что я не смел опираться. Я не был уверен, что миссии вообще дойдут до Москвы. Среди тех, кто их снаряжал, шли очень серьёзные споры. До последнего шли. Поэтому я и молчал.

— Какие споры? — спросил я, при этом ни капли не веря словам митрополита.

Кирилл с досадой посмотрел на меня.

— Они до сих пор считают нас варварской Московией, Дмитрий Григорьевич. И венецианцы, и османы, и латиняне в Риме, и Ганза в своих конторах. Спорили есть ли смысл вообще ехать. Считали, что у нас тут только медведи и берёзы, что мужики наши по деревьям, что города у нас деревянные, мастерские пусты, а если что-то приличное и есть, так это либо краденое у соседей, либо купленное за огромные деньги. Победа над Ахматом для них была… — он подыскивал слово, — случайностью. Погожим днём для косоруких варваров, которым повезло с погодой.

Я тяжело вздохнул.

Вот тебе и красивая европейская картина. Двадцать первый век эту привычку, между прочим, тоже не до конца изжил. Из глубины памяти всплыло что-то вроде «лапти, водка, балалайка» и я мысленно усмехнулся. Шесть веков, а песня одна и та же.

— И что их в итоге убедило? — спросил я.

— Ты, — спокойно ответил Кирилл. — Точнее, твои пушки. Понимаешь, государыня… — он повернулся к Марии Борисовне, — пока шла молва, что у нас просто «много пороха» или «много стрел», они отмахивались. А когда поползли разговоры о том, что на Суре сорок орудий били с холма картечью и положили тяжёлую конницу хана, тут уже и Венеция, и Стамбул задумались. Каждый по-своему. Венецианцы посчитали сколько у них стоит литейщик в Брешии и сколько времени уходит на одну бомбарду. Османы прикинули во что им обходится осада албанских крепостей. И обе стороны решили, что проще проехать через полмира и поговорить, чем тратить ещё одно лето на то, что не двигается.