Книга Рассвет русского царства. Книга 11, страница 70 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В итоге в погребах лежали два моих сундука набитых серебром в сумме четыре тысячи. Чтобы злые языки не шептались по углам, будто я приворовываю, я вёл… вернее за меня вели серьёзную отчётность касательно доходов и расходов. И Мария Борисовна знала сколько я забираю с пятой доли себе в карман.

Производство пороха тоже приносило хороший доход.

К слову, пятьсот с лишним бочонков продали за год. И это при том, что про наши грядущие нужды я не забывал. Кстати, тут вышла история, которую я до сих пор вспоминал с усмешкой.

Наш порох оказался лучше европейского. И, мать его, помог нам в этом чистый случай. Майко с Меньшиковым как-то по зиме нажрались в Курмыше до поросячьего визга и в этом состоянии умудрились пролить вино прямо в готовый пороховой порошок. Любой нормальный человек выкинул бы испорченную партию и получил плетей. Но кто-то из мужиков, то ли с перепугу, то ли с похмельной дури, решил мокрую массу не выбрасывать, а протереть через сито и просушить.

И тут случилось чудо.

У них получилось самое настоящее зернение пороха, до которого в Европе додумывались муторно и долго. Когда порошок сбивается в тестообразную кашу с малой долей вина, а потом протирается через сито, получаются мелкие крупинки. И эти крупинки били втрое мощнее. Два фунта зернёного пороха давали больше огня, чем три фунта обычной пыли. Я, когда мне это доложили, сперва не поверил, заставил проверить дважды.

В итоге им были вручены два увесистых серебряных мешочка. Речь даже зашла о дворянстве, но как раз в этот момент стало известно от ганзейских купцов, что там разгадали тайну искусственной калийной селитры из квасцов и, кажется, разгадали почти везде. Порох у латинян чуток подешевел. Воюющие стороны стали брать не готовую дорогую селитру, а квасцы да натриевую соль, и варить сами.

Меня это, признаться, кольнуло. Я-то надеялся подольше держать своё преимущество. Но потом плюнул. Войн на западе было столько, что спрос на порох не падал никогда, и платили за него по-прежнему хорошо. Один флот в море пожжёт половину запаса за день, и завтра снова едут с серебром, кланяются.

А от своих селитряниц я отказываться не собирался. Пусть в Европе хитрят с квасцами, у меня в Курмыше процесс был отлажен тоже неплохо. Отапливаемые амбары, бактерии, что работают и зимой благодаря печам-боровам, поташ для перегонки кальциевой селитры в калийную. Всё крутилось как часы, давало стабильный выход, и ломать налаженное ради чужой моды я не стал бы ни за что. Отец мой говаривал: если работает, не лезь, только хуже сделаешь.

Лёд на Москве-реке держал крепко, и сани шли ровно. Я сидел напротив Марии Борисовны, рядом с ней сидел её сын Иван. Он вертел головой по сторонам, разглядывая округу, и молчал ровно до того мига, пока впереди не показался остров.

— Это и есть Строгановка? — спросил он.

— Она самая, Великий князь, — ответил я.

Иван стал смотреть на деревянный частокол, на две достроенные смотровые башни и дым, который поднимался от моего промышленного острова.

— Я думал твой остров больше, — сказал Иван.

— А ты погоди, — сказал я. — Снаружи он кажется маленьким, а внутри расположено много всего.

Мария Борисовна усмехнулась уголком губ и поправила сыну сбившийся ворот. Иван отодвинулся.