Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 103 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я срезал рукав кафтана выше раны, потом рубаху. Стрела вошла косо, под углом — скорее всего, на излёте, когда конь или сам Андрей Фёдорович двигался. Пощупал вдоль древка… тесть шипел сквозь зубы, но руку не дёргал.

— Больно? — спросил я.

— А что, незаметно? — огрызнулся он.

— Незаметно, — спокойным тоном ответил я, и немного подольстил: — Терпишь хорошо.

Он хмыкнул, после чего я налил конопляного взвара, протянул ему.

— Пей.

— Это что?

— Это чтобы тебе было менее интересно, что я делаю с твоей рукой.

Он выпил и поставил рядом, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Горькое.

— Есть такое дело. Зато действенное.

Взяв нож, который я обработал хлебным вином, начал медленно расширять канал вокруг древка. Вот тут хирургия из моей прошлой жизни и хирургия средневековья расходились в одном важном месте! НЕЛЬЗЯ спешить, НЕЛЬЗЯ дёргать, НЕЛЬЗЯ рассчитывать на то, что «само пойдёт». К счастью, наконечник оказался простой, ромбовидный и без зазубрин.

Я работал минут десять. Расширил канал достаточно, чтобы можно было подцепить наконечник щипцами, не разрывая мышцы дальше.

— Держи руку вот так, — я перехватил предплечье, уложил под нужным углом. — И не убирай.

— Угу.

Щипцы я подвёл вдоль канала и медленно нащупал наконечник. Зафиксировал. Выдохнул сам, потому что дальше нужно было тянуть плавно и не останавливаться… потому как остановишься посередине, и мышцы сожмутся вокруг металла.

— Сейчас будет неприятно.

— Было бы странно, если б нет, — попытался Андрей Федорович изобразить нечто похожее на улыбку.

И я потянул, Бледный не закричал. Выдал что-то короткое и непечатное сквозь стиснутые зубы…

— Б… как же больно! — и одновременно с этими словами стрела вышла. Кровь пошла сразу, и я прижал холстину.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — усмехнулся он. Осмотрев рану, порадовался, что она чистая, никаких обломков наконечника, никаких лоскутов ткани, которые затаскивает внутрь. Промыл солевым раствором, при этом тесть снова зашипел, а потом ещё раз. Кровь к тому времени поутихла. Четыре шва на мышцу, пять на кожу. Узлы завязал без спешки. Забинтовал плотно.

— Руку береги, — сделал я косынку ему через шею.

— И чего мне с этим так и ходить? — спросил он.

— Поверх шубу надевай и всё. — Я сделал паузу, поправляя косынку. — Будешь её носить, и в Нижний Новгород вернёшься так, будто бы раны и не было вовсе.

Он посмотрел на забинтованную руку, подвигал пальцами.

— Спасибо, Дима.

— Пожалуйста, Андрей Федорович, — сказал я, после чего он кивнул и вышел. Я проводил его взглядом.

Честно, уже была мысль уйти отдохнуть и, сделав пару глотков вина, я мысленно уже укладывался спать. Но моим планам было не суждено сбыться. Потому что внесли на носилках Холмского, про которого я просто забыл… Столько всего произошло, что его ранение отошло на второй план.

— Ты как? — опередил меня с вопросом Холмский.

— Вообще-то это я у тебя должен спрашивать, — фыркнул я, осматривая рану.

Стрела вошла в плечо. Причём не самым удачным образом. Наконечник сидел высоко, у самого края лопаточной впадины. Я несколько секунд смотрел на это, прежде чем приступить. С одной стороны, не в лёгкое, не в крупный сосуд. С другой, как я уже сказал, место неудобное, мышц много, да и угол скверный.

Дал ему взвар, который он, не морщась, выпил. Подождал, пролил всё вокруг раны хлебным вином, расширил канал, подвёл щипцы, потянул.