Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 89 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Стражники затормозили, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и опуская алебарды. Старший узнал меня, сглотнул и виновато стянул меховую шапку. В итоге конфликт рассосался сам собой. Мы с послом опустили сабли, молча признавая безоговорочную ничью в этом коротком, но крайне насыщенном спарринге.

Продолжение банкета требовало смены декораций. Разогретые, мы вернулись к крыльцу, но заходить внутрь никто не торопился. Молодой посол что-то коротко бросил одному из своих сопровождающих. Тот кивнул и метнулся в дом. Вернулся татарин через минуту, бережно неся в руках роскошный составной лук.

Оружие выглядело как настоящее произведение искусства. Темное, отполированное до блеска дерево, усиленное роговыми накладками и плотно обмотанное сухожилиями.

Я подозвал одного из дворовых холопов.

— Возьми сухой щит, нарисуй на нем углем круг поровнее и повесь вон на тот дальний забор. Живо.

Пока слуга исполнял приказ, я благоразумно отступил на пару шагов.

Скажу честно, даже выпив, я не питал иллюзий относительно своих способностей в стрельбе из лука. Против тренированных степняков мне в этой дисциплине ловить было абсолютно нечего. Я ткнул Семёна локтем в бок.

— Твой выход, друг.

Слуги вынесли лук Семёна. Сотник неспешно наложил стрелу, плавно, без рывков натянул тетиву и отпустил. Стрела вонзилась точно в нарисованную угольную сердцевину. Толпа кремлевских стражников, так и не ушедших со двора, одобрительно загомонила.

Из рядов ордынцев молча, без малейшей рисовки выступил неприметный татарин, что весь вечер цедил воду и держался в тени. Он поднял свой роговой лук, едва прицелился и спустил тетиву.

— Вжих, — и вторая стрела впилась в деревянный щит, замерев в полупальце от оперения семеновской стрелы.

Двор охнул. Но всё только начиналось. Улыбающийся неприметный лучник повернулся к Семёну и на вполне сносном русском выдал предложение.

Он бросал вызов. Семён должен был выстрелить по мишени, а татарин брался сбить его стрелу прямо в полете своей собственной.

Я посмотрел на сотника. Семён пожал плечами и коротко кивнул.

Они встали на позицию. Семён поднял оружие, задержал дыхание и спустил тетиву. В ту же секунду, буквально след в след, взвизгнула тетива татарского лука. Две тени метнулись над двором. Вторая стрела по дуге догнала первую, с сухим треском ударила ее чуть ниже оперения, меняя траекторию полета. Обе деревяшки со звоном впились в доски забора, далеко в стороне от мишени.

— «СУКА! И ЭТО НОЧЬЮ!» — пронеслась у меня мысль.

Пьяные татары взревели от восторга. Стражники открыли рты от изумления. Подобное мастерство находилось за пределами понимания обычных смертных воинов.

Но у Семёна имелось свое, крайне обостренное чувство гордости. Когда восторженные вопли немного стихли, и мы собрались идти в дом, сотник молча выудил из колчана свою последнюю стрелу.

Он не торопился. Поднес гусиное оперение к губам, обильно смочил его слюной, скрупулезно проверяя, не замялось ли перо. Ордынец, чья стрела торчала в заборе после рикошета, с непониманием уставился на него.

Семён наложил стрелу на половицу лука. Плавно, словно в замедленной съемке, он натянул тетиву до самой скулы.

— Вжих, — и снаряд прочертил невидимую линию и с пронзительным хрустом врезался точно в торец вражеской стрелы. Древко татарского болта раскололось надвое, разлетаясь щепками в разные стороны, а стрела Семёна намертво вгрызлась в обнажившуюся древесину.