Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 25 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Ещё раз всплыла мысль стянуть ствол железными обручами. Но я тут же её отмёл.

— Нет, — сказал я вслух. — Не с чугуном и не с нашими кузнецами. Пока.

Если насадить раскаленный обруч на чугунную болванку, при остывании железо сожмётся и создаст такое внутреннее напряжение, что хрупкий чугун может треснуть сам по себе, даже без выстрела. Или, наоборот, при интенсивной стрельбе ствол нагреется, расширится, упрётся в обруч и… снова треснет. Риск разрушения возрастал, а не падал. Лучше просто отлить монолит. Надежный, толстый монолит.

И тут меня осенило ещё одно, как убить двух или даже трёх зайцев одновременно.

Прошлую пушку мы тащили волоком, а лафет представлял собой просто выдолбленное бревно, окованное железом. Примитив. А если война? Если надо быстро развернуть батарею?

Я пририсовал к стволу два небольших выступа по бокам, чуть впереди от центра тяжести.

— Цапфы, — с удовлетворением произнёс я. Они тоже будут служить своеобразным утолщением стенок орудия.

Это же гениально и просто. Отлить их сразу, вместе со стволом. Тогда пушку можно будет класть на лафет сверху, она будет качаться на этих осях, позволяя легко менять угол возвышения. Не надо подкладывать клинья под ствол, рискуя пальцами.

А сам лафет… я пририсовал снизу два круга. Колёса. Зачем тащить на горбу то, что можно катить? Артиллерия должна ездить, а не ползать.

Утром следующего дня работа закипела с новой силой.

— Значит так, — произнёс я обращаясь к Доброславу. — Делаем стенки толще. В палец… нет, в два пальца толщиной у казны!

Кузнецы переглянулись, но спорить не стали.

Началась гонка со временем. Пока холопы дробили руду и загружали шихту в домну, мы с Доброславом колдовали над формой.

— Глина должна быть жирной, но с песком, — поучал я, вымешивая бурую массу руками по локоть в грязи. — И соломы рубленой не жалей. Газы должны выходить!

Процесс уже был более-менее отлажен. Внутренний бронзовый стержень, который формировал канал ствола, был подключен к системе охлаждения — грубо говоря, к бочке с водой на возвышении и желобу.

— Пошла! — раздался голос Артёма, которого я тоже иногда подключал к работе, когда он выбил глиняную пробку, откуда тут же полился чугун.

Огненная река, шипя и плюясь искрами, устремилась в наклонённую форму. В ту же секунду я открыл заслонку на бочке, и вода с холодным журчанием побежала сквозь бронзовую трубку внутри будущей пушки.

В мастерской тут же начало твориться нечто невообразимое.

Вода, проходя сквозь раскаленную сердцевину, мгновенно закипала на выходе, выбрасывая клубы пара. Глина, соприкасаясь с жидким чугуном, дымила и чадила горящей соломой. Вентиляция, которую я считал достаточной, не справлялась абсолютно. Дым стоял такой, что хоть топор вешай.

— Воды! Ещё воды на трубку! — орал я сквозь кашель, не видя даже Доброслава, который стоял в двух шагах. — Не дай ей перегреться, иначе расплавится к чертям!

Снаружи форму мы обложили горячими углями, чтобы внешние стенки остывали медленнее, чем внутренние. Это создавало «направленную кристаллизацию», благодаря чему чугун запекался, становясь плотным, как камень.

Когда всё закончилось, и мы, черные как черти, выползли на свежий воздух, я сплюнул чёрную слюну на снег.

— По весне… кха-кха… — прохрипел я, утирая слезящиеся глаза подолом рубахи. — По весне надо всё перестраивать. Расширять. Крышу поднимать, вытяжку делать нормальную. Иначе мы тут все сдохнем раньше, чем татар увидим.