Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 38 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Затем он резко повернул голову к дверям, где жались сенные девки, и гаркнул так, что те вздрогнули:

— На стол накрывайте! Немедленно!

Служанки прыснули в разные стороны. Я же, чувствуя, как внутри нарастает профессиональное напряжение, покачал головой. Еда едой, но долг прежде всего.

— Вначале я посмотрю, как там Василий Фёдорович, — сказал я.

Андрей Фёдорович посмотрел на меня.

— Добро, — коротко ответил он. — Мы пока с твоим другом познакомимся получше.

Я оставил Лёву в трапезной и направился в покои, где лежал больной.

Состояние Василия Фёдоровича было… да хрен его знает каким оно было. По всем законам медицины, известным мне из прошлой жизни, он должен был уже прийти в себя. И не просто открыть глаза, а выть от боли. Разрезанный живот, потревоженные кишки, дренажи — всё это должно было превратить его пробуждение в ад.

Я подошёл к постели. Дыхание ровное, но поверхностное. Я осторожно приподнял веко — зрачок реагировал на свет, хоть и вяло. Это радовало. Значит, мозг жив. Откинув одеяло, я проверил повязку. Дренажи работали исправно: сукровица сочилась, не застаиваясь внутри. Воспаления вокруг швов пока не было видно, но прошло слишком мало времени.

И словно по заказу, стоило мне закончить осмотр и накрыть его простыней, как Шуйский зашевелился. Лицо его исказила гримаса страдания, с губ сорвался утробный стон:

— Больно… Ммм… Больно…

Он заметался, пытаясь согнуть ноги, что категорически нельзя было делать, швы могли разойтись.

— Тихо, тихо, Василий Фёдорович, — я прижал его плечи к кровати, но он не слышал. Боль пробивалась, «разрывая» его изнутри.

У меня не было выбора. Обезболивающих в современном понимании здесь не существовало. Спирт? Тоже риск. Да и как влить его в глотку человеку, который толком не в сознании? Захлебнётся.

Я потянулся к своему саквояжу. Флакон с эфиром стоял там, где я его оставил. Это было опасно. Чертовски опасно. Эфир токсичен, он даёт нагрузку на сердце, которое и так работает на пределе. Но сейчас болевой шок был страшнее.

Я капнул совсем немного на сложенную в несколько раз чистую тряпицу. Резкий запах снова наполнил пространство вокруг кровати. Я осторожно, несильно приложил ткань к его носу и рту.

— Дыши, — прошептал я. — Просто дыши.

Шуйский сделал вдох, другой. Стон оборвался. Тело, выгнутое дугой от напряжения, начало расслабляться.

Только тогда я убрал тряпку, внимательно следя за пульсом. Сердце билось ровно.

— «Пронесло», — подумал я. Тем не менее я понимал, что это временная мера. Долго на эфире я его не продержу.

Выдохнув, я вышел из покоев и вернулся в трапезную. Андрей Фёдорович даже не притронулся к еде, хотя стол уже ломился от яств.

— Как он? — едва я сел напротив спросил он.

— Пока всё идёт нормально, — ответил я, наливая себе сбитня. — Он приходил в себя, чувствует боль. Это хорошо, значит, нервы живы. Я его усыпил ненадолго. — Я сделал глоток, собираясь с мыслями. — Дальше видно будет. Но мне нужны травы. И срочно. Болиголов, полынь, геллебор… Всё это нужно достать.

Андрей Фёдорович нахмурился, явно перебирая в памяти названия.

— Зачем?

— Чтобы облегчить боль Василия Фёдоровича, — пояснил я. — Эфир долго использовать нельзя, сердце не выдержит. Мне нужно сварить отвар, который будет глушить боль.