Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 39 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Шуйский резко встал из-за стола, опрокинув пустую чарку.

— Всё это будет уже скоро, — отрезал он. — Я пошлю людей к зелейникам (травники), они всё достанут!

Он развернулся и быстрым шагом вышел из трапезной, на ходу отдавая приказы слугам. Я проводил его взглядом и устало потёр переносицу.

— Ну что, Лёва, — обратился я к другу, который уже вовсю уплетал пирог с рыбой. — Ешь давай. Сегодня я буду спать рядом с Шуйским. Ночка предстоит долгая.

Лёва кивнул с набитым ртом, пододвигая ко мне тарелку с кулебякой.

— Поешь, Дим. Тебе силы нужны.

Я усмехнулся. Хорошо, когда есть на кого опереться.

Весь день и ночь я дежурил возле больного. Эти сутки, казалось, тянулись бесконечно. Я велел постелить себе на широкой лавке буквально в двух шагах от Василия Фёдоровича. Спать по-настоящему я не мог, лишь проваливался в дрему, вздрагивая от каждого шороха.

Также во время очередного пробуждения я понял, что с подвижностью Василия Фёдоровича надо что-то делать. Поэтому я отдал приказ, который слугам показался диким.

— Вяжите его, — сказал я глухо, указывая на беспамятного боярина.

— Как же можно, Дмитрий Григорьевич? — ахнула старая нянька. — Чай не тать какой, а хозяин…

— Вяжите! — рявкнул я. — Руки к краям стола, ноги в щиколотках. Мягкими тряпками, чтобы не натерло, но крепко. Если он очнется в бреду и рванет — кишки наружу вывалятся. Ты их обратно запихивать будешь?

Сделали. Смотреть на это было жутко… боярин, распятый на собственном столе, словно жертва на алтаре. Но я знал: один резкий рывок, одна попытка сесть или свернуться калачиком от боли — и все мои швы разлетятся к чертям.

Я напоил Василия Федоровича травяным взваром, но он действовал слабо…

Но даже так с его помощью один раз он проснулся не бредя, а вполне понимая, что происходит. Это произошло где-то за полночь. Я услышал, как изменилось его дыхание… оно стало прерывистым, сипящим. Я тут же подскочил, склоняясь над ним со свечой. Василий Фёдорович открыл глаза. Взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание.

— Дима? — прохрипел он едва слышно.

— Я здесь, Василий Фёдорович, — тихо ответил я, смачивая тряпицу водой и прикладывая к его губам. — Всё будет в порядке. Гонец твой, как только прибыл, я сразу же выехал. Успели мы.

Он жадно втянул несколько капель влаги.

— А брат мой… Иван? — выдохнул он. — Что с ним?

Я замер и вопрос повис в воздухе. Я ведь действительно не знал. В суматохе приезда, операции и спасения одного Шуйского я совершенно упустил из виду судьбу остальных, кроме Андрея, который был здесь.

— Не знаю, боярин, — честно ответил я, глядя ему в глаза. — Не видел я его. Не до того было.

— Ясно… — выдохнул Шуйский.

Веки его дрогнули и опустились. Сил на дальнейшие расспросы у него не было.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Слава Богу, что он отключился сам. Использовать эфир лишний раз мне не хотелось. Но не прошло и сорока минут, как тишину терема разорвал крик.

Это был не стон, а именно крик — дикий вопль человека, которого будто пытают каленым железом. Василий Фёдорович выгнулся дугой, насколько позволяли путы, жилы на его шее вздулись канатами. Наркоз окончательно выветрился, и боль, которую я до этого глушил, обрушилась на него всей своей мощью. Разрезанный живот, потревоженные внутренности — всё это горело огнем.