Книга Демон из средней школы. Повесть вторая, страница 122 – Фил Шрайбер

— И тетрадь наблюдений тоже потеряли? — спросила Гин, прочитав лист. Она всё ещё придерживала его лапой.

— Тетради нет.

— Может, хотя бы тот, кто её вёл, найдётся?

— Имя не указано.

— Чем лечение кончилось, тоже никто не помнит?

— В описи этого нет. — Врач забрала лист.

В те же дни её стали взвешивать чаще. Один раз Гин лежала у двери и слышала, как в коридоре считают вслух: говорили про массу, про коэффициент и про то, что подходящей таблицы нет, а есть таблица для служебных собак, средняя рабочая масса. Гин повернула ухо к двери, потом отвела обратно. В палату вошли и снова её взвесили.

— Вы эту жемчужину по моему весу делить собираетесь? — спросила Гин, стоя на весах.

— Нет.

— Тогда что вы там высчитываете? Таблицы для лис у вас всё равно нет.

— Расчёт подшивается в дело.

Гин простояла ровно столько, сколько было нужно, и сошла сама.

Ночью она попробовала принять положение с распечатки. Сложить лапы так, как было нарисовано, не получилось ни одним способом; она перепробовала три и на третьем едва не свалилась с одеяла. Тогда она попробовала дышать редко, как было сказано в старой записи. Она досчитала между вдохами до сорока. Потом в темноте пошли светлые пятна, и Гин уткнулась носом в матрас и дышала часто, как собака.

Утром врач долго смотрела ночные листы.

— Что вы делали ночью?

— Ничего.

— У меня здесь записано.

— Дышала. У вас и на это теперь разрешение спрашивать?

— Как?

— Редко. Как в вашей бумаге велено.

Врач сложила листы стопкой и прижала их ладонью.

— Больше так не делайте. Если понадобится реже, за вас это сделает аппарат.

— А если аппарат сломается?

— Тогда я вас позову, — сказала врач.

В эти дни Сэки приносила стул от стены и садилась рядом. Ничего не спрашивала и почти ничего не говорила. Один раз заснула прямо на стуле, свесив руку, и Гин долго слушала, как она дышит, и сама дышала с ней в такт — редко, ровно, ни разу не сбившись.

По ночам стало греметь. Простыню с окна не снимали, и гроза приходила к ней только звуком и запахом: сначала пахло пылью, потом мокрым камнем.

Однажды Гин спросила врача:

— Скажите прямо: вы хоть кого-нибудь уже так лечили?

Врач не стала перебирать бумаги.

— С людьми — да. Лечение было другим, но с людьми мы работали.

— А лису? Живую, не на распечатке.

— У нас нет никого, кто делал это с лисой. Ни здесь, ни там, куда мы звоним.

Гин подождала.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто мы знаем, чем всё закончится, — сказала врач. — Не знаем.

— Я и не думала.

* * *

Ответ пришёл в начале четвёртой недели. В нём было написано, что материалов, позволяющих дать однозначную рекомендацию, не имеется.

Третью дали в тот же день.

Всё было как во второй раз, только чашку поставили не на столик, а на пол: со столика Гин в тот день не достала бы. Мужчина с футляром открыл его раньше, чем в прошлые разы, и остался у стены. Уколов было три.

Тепло пришло и поместилось внутри. Гин распирало, словно её надували.

К ночи заболело сзади, ниже спины. Сначала боль была тупой, будто Гин отлежала бок. Она перевернулась. Потом боль стала острой. Задние лапы начало сводить. Они вытягивались сами и долго оставались напряжёнными; согнуть их Гин не могла. Кто-то приходил и осторожно сгибал ей лапы руками, и это было хуже, чем судорога.