Онлайн книга «Еще 11 минут радости»
|
Поначалу мы пытались бороться и советовать. Помню, Ермолаев в полном раздрае, с глазами больной собаки, приехал к нам домой, метался, жаловался, что Галя не разрешает взять Стешу на день рождения его матери. Бестужев в какой-то момент разозлился и крикнул: — Пётр, твою мать, да прояви ты характер! А Ермолаев посмотрел на него грустно-грустно и сказал: — Я и проявляю. Вот он, мой характер, другого нет… И вот теперь во всё это влюбилась моя подруга Катя Румянцева. Я смотрела на неё, смотрела на разрезанный пончик с неровными глазированными краями, силилась что-то сформулировать и одновременно недоумевала: как Галина отпустила Петра в Таиланд на десять дней?! — Понятно, – упавшим голосом сказала Катя. – Так я и думала. Тут я вспомнила, как несколькими часами ранее она с небывалым воодушевлением здоровалась с Дагировым и Митей и хвалила причёску Алейник. Теперь ясно почему. Кате хотелось быть ближе к Петиным друзьям, к его жизни, ко всему, что с ним связано. Мое неглазированное сердце сжалось. — Да нет, – очнулась я. – Извини. Я просто удивилась, не ожидала. — Да я тоже не ожидала, – заговорила Катя быстро-быстро, как Алейник. – Сначала думала, это так, наваждение от недосыпа, мы ж очень рано встали, плюс разница во времени. Потом думала, это так, секс на одну ночь. Знаешь, как бывает в отпуске? — Не знаю, – улыбнулась я. – У меня был только секс на одно… десятилетие. А Катя не слушала. Говорила про Ермолаева, про то, какой он весёлый, и добрый, и трогательно любит дочку. Про то, что у них с ним неожиданно много общего, и он глубже, чем кажется, и секс на одну ночь был потрясающий, и на остальные ночи тоже. Про то, что они в 1994 году ездили в один лагерь на море, но в разные смены, а могли бы повстречаться ещё тогда. И что она всё прекрасно осознает, и не то чтоб в розовых очках ходит, но… Лицо Кати снова светилось, румянец горел на щеках (розовые очки, наверное, сползли), и после каждого слова «Петя» она либо сглатывала, либо похрипывала. — Петя, кхе, очень хорошо о вас отзывается, – произнесла Катя кротко. – О всей вашей второй группе, о каждом. Говорит, вы самые близкие его люди… Румянцева уставилась на меня с мольбой. Я поняла, что тоже должна сказать что-то хорошее о Ермолаеве. И сказала, что он действительно добрый и весёлый, и верный друг, и харизматичный, и пишет хорошо, и правда любит дочь. О том, что его любовь к ребёнку вряд ли поможет их с Катей отношениям, умолчала. Как и о «глубже, чем кажется». Да много о чём, что сочла негуманным. В конце концов, Румянцевой я тоже близкий человек, а не судья и великий обличитель. Тут Ермолаев написал, что всё-таки сможет выпить кофе – правда, не на «Марьиной роще», а где-то поближе к Текстильщикам, и Катя опять перестала меня слушать. Так заспешила, собираясь, что опять смахнула стаканчик со стола. Хорошо, что почти пустой. Сначала я думала, тайский морок вскоре сойдёт, и московские морозы охладят пыл влюблённых. Но вот подошло лето, а роман Кати и Пети продолжался. И, если вынести за скобки то, что очень хочется вынести (ложь, страх, необходимость прятаться, фоновое ожидание катастрофы, периодическое «Она жена, а я фаворитка»), казалось, что они счастливы. Тайной их история уже не была – во всяком случае, для второй группы. Петя заявил: «Ну, от своих-то я тебя скрывать не буду» и ввёл Катю в нашу компанию. Они всегда сидели рядом-рядом, сцепив руки. Длинные, прямые, как два суриката. Удивительно тогда повела себя Алейник. Я побаивалась, что ситуация «подруга встречается с женатым бывшим мужем другой подруги» будет слишком сложной для нас всех. Тем более когда-то Таська защищала бухгалтера Галину Васильевну и никому не позволяла говорить о ней плохо, а Катю в целом не особенно жаловала. Но Алейник восприняла всё на редкость легко и трезво: «Ермолаев мне прапрамуж уже. Главное, чтоб был счастлив. А с Галиной я что-то счастья не замечала. Твоя Румянцева, можно сказать, его настоящий рехаб…» |