Книга 13 минут радости, страница 125 – Евгения Батурина

Пёс остался с недоумевающими квартирантами. Ему дали попить и колбасы из холодильника. Храбрых и Удалых по очереди постояли у закрытой двери, пообщались с ней. Никон не отвечал на стук и вопросы, но был жив – включил death metal и постепенно увеличивал громкость. Утром ему надо было на работу. «Встанет – тогда и поговорим», – подумали парни и отошли от двери.

Но наутро она всё ещё была заперта. Пёс скулил и просился на улицу. Удалых пошёл во двор выгуливать его на лохматой верёвке, Храбрых попытался урезонить Никона (и заново убедиться, что тот жив). Живой Никон даже ответил – но исключительно матом, прямо как питерский музыкант. Было слышно, что в комнате надрывается телефон: это, наверное, звонили мы. Когда Удалых с псом вернулись и парни вполголоса стали обсуждать, не выбить ли им дверь, она приоткрылась – и Храбрых в скулу прилетел пейджер.

Скула болела, однако бросить Никона друзья не решались. Не чужой человек всё же, ещё позавчера адекватный и гостеприимный… Следующим утром Храбрых и Удалых услышали звук отпирающегося замка, но обрадовались они рано. Никон, с ввалившимися чёрными глазами и серыми кругами под ними, вырос в дверном проёме и сразу начал вещать сектантским тоном: опять о том, что мир жесток, все твари, а понимает его только собака, тоже тварь, но божья. Которую он, кстати, ни разу не покормил и не выгулял…

В общем, в финале своей речи Никон приказал парням проваливать и (логично) забирать с собой косматую скотину, то есть пса.

Храбрых стал собирать вещи. Удалых пошёл во двор искать настоящего хозяина собаки: согласно некоторым оговоркам, Никон просто украл привязанное у магазина животное. Пса пока заперли на балконе. И тут приехали наши.

Через час про жестокий мир, тварей и «проваливай» наслушались уже и Алейник с Ермолаевым. Раздав каждому по пачке удивительно метких и злобных оскорблений, Никон прошипел «аудиенция окончена» и снова захлопнул дверь.

Люди и собака вышли на улицу. Храбрых поигрывал ключами от квартиры – Никон, пока был в себе, заботливо изготовил им с Удалых по комплекту. «Дойду до автомата и позвоню его родителям», – сказал он. Их номер висел пришпиленный к холодильнику, и Храбрых его предусмотрительно переписал. Алейник решила ехать на работу. Удалых остался решать вопрос с псом: вроде бы он принадлежал какому-то безутешному пенсионеру, который, как уверяли соседи, ушёл в поликлинику и вот-вот вернётся. Ермолаев стоял и бубнил в том смысле, что надо б подняться обратно и оттаскать Никона за косу. Петю неожиданно уязвило обзывательство «младенец розовощёкий», которым его наградил экзальтированный дизайнер.

Все это Алейник расписала в красках, едва доехав до редакции. Поохав и попричитав, мы, прежде чем идти с повинной к Сапожникову, попробовали позвонить единственному полезному в этой ситуации человеку – Светке Прониной. Она тогда работала на радио, пока на подхвате (встречала гостей, варила кофе), трубку взяла сразу.

— Ага-а, потепление, значит, – сказала Светка со странной радостью в голосе. – Весна настала, Никон обострился.

— И часто у него такое? – спросила Алейник.

— Достаточно часто, чтоб развестись, – объявила Светка. – И чтоб уволить тоже, если честно. В ближайшее время я б его на работе не ждала.

— А… как ему помочь-то? – робко произнесла сердобольная Голубушкина.