Книга 13 минут радости, страница 26 – Евгения Батурина

— А вы на море едете, да? – сказала я как можно индифферентнее.

— Ага, – закивала Наташка с видимым облегчением. – На папкиной машине. Мы б тебя взяли, но там места нету, я одной девочке из класса уже обещала… Раньше обещала, ну и мы дружим давно.

— Ничего. В июле в лагерь поеду, – утешила я Наташку.

— На море?

— Нет.

Мы помолчали, Наташка углубилась в «Отрочество», я тоже достала книжку – про Севу Котлова, одну из своих любимых, из старой папиной библиотеки.

Потом все вернулись домой. Бабушка Нина, встреченная тётей Машей Харчевой на лестничной клетке, сказала мне не обращать внимания на Сиволобов. Дедушка Жора включил телевизор. Андрюшка ел наш с дедушкой сергибус. Я давно не чувствовала себя такой одинокой.

— А чего мама-то сказала? – спросила той-бабушка после ужина, когда я помогала ей вытирать тарелки.

— Сказала, закончит дела и приедет.

— Угу, – кивнула бабушка в значении «угу, щас, жди!». Она осуждала маму, и мне было это неприятно.

Во дворе били мячом и ржали пацаны, громче всех – Игорь Сиволоб.

Утром полил дождь. Все сидели дома, кроме дедушки Жоры, которому надо было на работу – он побежал туда, прикрываясь газетой «Комсомольская правда», хотя бабушка Нина ругалась и совала ему зонт.

Сама бабушка вскоре прилегла – у неё из-за дождя ныли ноги. Наташка сражалась с «Отрочеством» – ей велено было дочитать его до моря. Андрюшка лежал на полу и, высунув язык, перерисовывал из научного журнала какой-то самолёт.

Я пошла на кухню, хотела взять там из мешка на подоконнике пару чёрных сухарей, с которыми читать «Севу Котлова» было ещё интереснее. Дождь, будто заметив меня, усилился, застучал в окно угрожающе. Я увидела, что форточка открыта и сквозь неё на подоконник уже накапало воды – мешок с сухарями попадал в зону риска. Потянулась закрыть и остановила руку на полпути.

Возле подъезда стояла машина – белая длинная «Волга», я уже знала эту марку. Огни мерно мигали, больше ничего довольно долго не происходило. Потом сквозь потоки воды я разглядела, что пассажирская дверь открывается и оттуда высовываются два жёлтых резиновых сапога.

А за ними – мама.

Она была какая-то взъерошенная, в чужой большой штормовке с капюшоном, вертела головой, как будто не знала, где наши окна. Я автоматически, хоть и неуверенно, помахала. Мама увидела, одной рукой сделала над бровями козырёк, другой помахала мне. И улыбнулась широко, счастливо и нежно. Не знаю, как я всё это разглядела – дождь-то только припустил, но она точно улыбнулась, и точно так, как я сказала.

Мама исчезла в подъезде, а через секунды нажала ручку незапертой потаповской двери и вошла в тесный коридор, где уже стояла я, держала в правой руке, которой только что махала, «её» вельветовые тапочки – самые узкие, самого маленького размера в доме.

— Не надо. – Мама кивнула на тапочки. – Собирайся, бедный ты мой ребёнок. Поехали уши прокалывать!

И она опять улыбнулась так же, как на улице, только теперь, под включённой лампочкой, видно было лучше. А потом протянула что-то в кулаке и положила это что-то на мою свободную ладонь. Маленький пакетик с золотыми серёжками, такими же, как у Наташи. Лунка, кругляшок, без камней и затей. Совершенство.

Я стояла, ничего не соображая, переводила взгляд с моих новых (моих!) серёжек на мамины жёлтые сапоги. Пять минут назад, называется, пришла за сухарями. И вот жизнь так круто переменилась.