Книга 13 минут радости, страница 64 – Евгения Батурина

— Эй, Дмитрий и Лжедмитрий, отпустите уже Фросю! – требовала иногда Алейник.

— Хотя бы загадай желание, пока между двумя Дмитриями сидишь, – добавляла Мариванна Голубушкина.

— Хочу попасть на концерт Дэвида Боуи! – громко загадывала я с кровати, и парни моё желание горячо одобряли, а девчонки закатывали глаза.

Голубушкина тоже любила музыку, но другую: приносила из общежития гитару и играла всяких бардов и «чижей» с «агатами». Ей подпевала отличница Яна Яцкевич и спорила: «Ну не знаю, вообще-то он берёт портвейн, идёт домой, а не портфель!»

Наши музыкально-гастрономические вечера обычно заканчивались так. Митя Завадский отправлялся к себе на «Аэропорт» кормить свинью и провожал Лену Мишину до дома на «Динамо», если та была без бойфренда Гены. Трезвого Дагирова уводил в общежитие изрядно выпивший Бестужев, хотя по логике должно было быть наоборот: Дима с большим трудом отрывался от музыки, чем Лёша от пива. Храбрых и Удалых исчезали куда-то без предупреждения. Светку Пронину забирал очередной загадочный кавалер на машине (ни мужчину, ни машину мы ни разу не видели). Деловой Стас и отличница Яна, к её радости, уходили вместе: он жил на «Планерной», а она на «Сходненской». Ермолаев и Голубушкина чаще других оставались ночевать, и восторженная Мариванна каждый раз с утра удивлялась: «Ну как же близко к журфаку вы живете, девочки!»

Да, из коммуналки в Вознесенском мы время от времени выходили, и не только на факультет. Например, заседали в «Оладийной» на Большой Никитской, преимущественно греясь чаем, как тогда казалось, очень вкусным. Много гуляли – в любую погоду и разными маршрутами, я до сих пор прилично ориентируюсь в центре. Пару раз были в маленьком театре, на задний двор которого выходили наши окна. (Запомнился очень концептуальный спектакль про Винни-Пуха: там все актёры в основном молчали, порой мычали, глядя в одну сторону, а Кристофер Робин в тулупе и ушанке сидел у шлагбаума и знаками показывал, что никого не пропустит.) Ещё мы периодически выезжали толпой в Немчиновку, на дачу к Ермолаеву. И одна такая поездка получилась детективно-судьбоносной.

Эту дачу Петя Ермолаев любил с детства – он провёл там много счастливых лет (от слова «лето») у дедушки с бабушкой и теперь жаждал поделиться счастьем с одногруппниками. Правда, активно им делиться можно было только начиная с середины октября, когда старики Ермолаевы уезжали из Немчиновки зимовать в Москву и дом пустел.

В один холодный ноябрьский уикенд сто вторая праздновала на даче три прошедших дня рождения – мой, Храбрых и Удалых, они у нас идут подряд. Парни тогда затеяли шашлыки и занимались ими на улице, а мы с девочками сидели в доме – резали нехитрую закуску, пробовали до удовлетворительного блеска отмыть старые мутные бокалы, сервировали стол, стараясь ставить рядом более-менее одинаковые тарелки, и говорили о любви.

— Холодно тут, – ёжилась Голубушкина, уже натянувшая на себя две шерстяные кофты из гардероба ермолаевской бабушки. – Вроде котёл работает, а всё равно зябко как-то.

— Ты же с Севера, – напомнила Алейник, сновавшая по дому в футболке и старых лосинах, принципиально босиком. – Привыкла же, наверно?

— Не-а. Сколько лет жила там, столько мёрзла. И по утрам придумывала сто причин не ходить в школу по морозу… Тась, ну хоть тапочки надень, а.