Книга 13 минут радости, страница 91 – Евгения Батурина

— Не знаю, как счастье, а Светка тишину точно не любит. – Алейник была неумолима. – Но ходит тихая и прям пугает меня этим.

Я вспомнила записку, которую Пронина писала Мишлен, – о том, как Никон заперся в комнате на четыре часа, – и промолчала. Светка по-прежнему не делилась с нами проблемами своей замужней жизни, разве что периодически жаловалась на то, как быстро в Москве пачкается «мерседес». А когда со мной не делятся, я выпрашивать не стану.

— Давайте о чем-нибудь другом поговорим, – предложила я.

— Давайте! – Голубушкина с размаху плюхнулась на мою кровать. – Фросечка, у вас-то с Бестужевым как насчёт этого дела?

Я демонстративно замотала головой, сунула в рот сухарь и сквозь него повторила назидательно:

— Фястье вюбит фифыну!

Алейник протянула мне чашку с остывшим чаем – запить счастье. А сама уселась поудобнее, стянула свитер, бросила его рядом («Фух, запарилась») и пустилась в воспоминания:

— У меня первый раз случился прямо дома, в моей комнате, в Челбасской ещё. По большой любви и при большой опасности – родители телик смотрели в зале, брат с сестрой спали за стенкой, плюс бабушка к нам мыться пришла, у неё воду отключили. И вот вроде любовь, то-сё, а воспоминания как о комедии. Парень нервничал, что получится слишком быстро, я – что слишком медленно. Всё время на дверь смотрела, ждала облавы, слушала, как бабуля в ванной распевает «Констанция, Констанция!». Представляла себе усы Боярского и пыталась не заржать… Короче, в итоге мы точно не поняли, был первый раз или нет. Восторга не было ни у кого – это факт.

— А потом папа вас нашёл, выбросил парня из твоей комнаты через окно и запросил у него денег за разбитое стекло? – вспомнила я. – Ты мне что-то такое рассказывала в первые минуты нашего знакомства.

— Не в тот раз. Тогда никто нас не застукал, обошлось. А выбросили его, когда парень явился, внимание, просить у моего папы разрешения на гражданский брак со мной!

— Как это?

— Да как – чтоб жениться не надо было, но я считала его мужем и не изменяла. Находчиво, а? Я в Москву тогда только поступила…

— А с Ермолаевым не комедия уже? – перебила Голубушкина, догрызая очередной сухарь.

— Чего? – не поняла Алейник.

— Ну, ты говоришь, с первым парнем в постели была комедия. А с Ермолаевым?

— А-а, – протянула Алейник мечтательно. – Нет, с Ермолаевым если и комедия, то романтическая.

— Типа посмотрел и забыл? – решилась я пошутить: меня слегка напрягали эти откровения.

— Да нет, – ответила Алейник серьёзно. – Всё легко, приятно, и знаешь, что каждый раз будет хеппи-энд. Если вы меня понимаете…

— О-о, – произнесла понимающая Голубушкина. – Завидую! И так прямо с первого раза?!

— Ну нет, – призналась Алейник. – Но первый раз с Ермолаевым был в Вознесенском на матрасах, спонтанно как-то, и я не была уверена, что Фрося спит…

— Не спала, – призналась я. – Извините.

Все расхохотались, но Мариванна тут же закручинилась:

— А я самый первый раз вообще вспоминать не хочу, бр-р.

— Вот и не надо! – предложила я.

— …Здесь это было. Ну, в общаге то есть. На первом курсе.

— С татуированным Григорием? – уточнила Алейник.

— Если бы! – продолжала скорбеть Голубушкина. – В Гришу я была хотя бы влюблена. А там – чисто история «как здорово, что все мы здесь сегодня напились». Сидели в комнате у Таты Зенкевич, её сейчас отчислили уже, большой компанией. Я была девочка-припевочка только из дома, от мамы с папой. Не то чтоб сейчас оторва, но тогда – вообще цветочек. А хотела казаться раскованной. Пили мы водку ноу нейм, ну и я и… расковалась. Пошла с одним придурком курить на лестницу.