Книга 13 минут радости, страница 95 – Евгения Батурина

Во вторник в восемь утра в дверь постучали.

— Кто там? – спросила я, уже, естественно, с семи часов полностью одетая и прибравшаяся во всех помещениях, начиная с Йосиной клетки и заканчивая лестничной.

— Дядя Юра, – ответили Митиным голосом.

Бородатый человек был без гитары и в клетчатой рубашке вместо свитера, зато пах дымом – это в образ геолога тоже укладывалось. А ещё его отчего-то сразу хотелось накормить, расспросить и в бане попарить. В любом порядке.

— Здравствуйте, – сказала я. – Вы прямо из экспедиции?

— Здравствуйте, из леса, – коротко ответил бородатый человек.

— Ага. Понятно. Ванная вот. Хотите омлет с сосиской и сыром, Юрий?.. – Я повысила голос в ожидании отчества.

— Спасибо, – сказал Митин папа. – Да.

— Сейчас приготовлю. – Я пошла в кухню. – И всё же – как вас называют незнакомые люди?

— Дядя Юра.

— А знакомые?

— Юра.

Мне сразу понравился Митин отец. А ему, видимо, понравился мой омлет с сосиской и сыром, потому что, отложив вилку, дядя Юра сказал:

— Погоди.

Я вообще-то встала, чтобы забрать у него тарелку, а он решил – ухожу. Тогда я снова села. И дядя Юра (или после знакомства через омлет уже просто Юра?) немного рассказал мне о себе. Я узнала, например, что у него временно нет работы, потому что экспедицию свернули и геологи мало кому нужны, и он пока поживёт у сына, только недолго, потому что без дела не может. Он вообще другими словами говорил, но я поняла. Собралась, обулась – посуду мне помыть не дали. В прихожей дядя Юра, как будто бы болезненно стесняясь, спросил:

— Слушай. А Митька-то мой как? Нормально?

— Да всё хорошо, не волнуйтесь, – ответила я максимально убедительно. – И в университете хорошо, и на работе, и друзей много. Митя очень умный. И очень добрый. Картошку жарит вообще бесподобно. Его… нельзя не любить.

Вечером я ждала на балюстраде журфака Бестужева – он в очередной раз пересдавал какой-то зачёт. Вместо Бестужева появился Митя, которого весь день на факультете не было. Улыбнулся мне и сказал:

— Ты очень понравилась моему папе. Хотя он забыл спросить, как тебя зовут.

Тут как раз подошёл Бестужев. Мите пожал руку, меня поцеловал в губы:

— Сдал! Два часа гонял, капец! Поехали, Фроськин, я дико соскучился!

Митя тут же снова протянул ему руку – уже прощаясь, кивнул мне и ушёл. Мы с Бестужевым спустились по широкой журфаковской лестнице, вышли наружу, остановились у памятника Ломоносову.

— Вообще жалко, что ты меня с собой к Завадскому не позвала, – сказал Бестужев, укоризненно закуривая.

— Ну, я там работала, – возразила я, вспоминая печенье и Дэвида Боуи. – Да и неудобно как-то, что я скажу…

— Ну ладно, ладно, – махнул он своей большой рукой. – В Филях наверстаем в выходные, тётка в гости сваливает…

— Угу, – с энтузиазмом отозвалась я.

— А я ещё чего подумал. – Бестужев привычно приобнял меня за талию. – Пора тебе и с моими познакомиться, Фроськин. С батей и мамкой. В июне, может, после сессии? Они, между прочим, знают, как тебя зовут.

Отцу Бестужева очень подходило звание «батя»: сам Олег Николаевич был мощен и квадратен, голова его – кругла и гладка, глаза – посажены близко, утоплены глубоко и надёжно прикрыты кустистыми белёсыми бровями. Он быстро краснел – точнее, почти никогда не бледнел, только менял оттенки от розового до багрового, – и постоянно мучился от жары: дёргал расстёгнутую верхнюю пуговицу на рубашке, пытаясь расстегнуть её ещё сильнее. Сложно было представить, что этому человеку когда-либо бывает холодно. Вероятно, чтобы понизить температуру в своём мощном горячем организме, Олег Николаевич требовал холодца.