Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 72 – Алан Александр Милн

Писатели известны не столько тем, что они пишут, сколько ярлыками, которые на них навешивают: такая форма известности, скажем прямо, вводит в заблуждение. Меня, например, нарекли «пацифистом». Вскоре после этого я оказался в странной компании. Мне говорили, что война будет продолжаться до тех пор, пока не упразднят капитализм, предлагали надеть красный галстук и вступить в коммунистическую партию. Мне говорили, что война будет продолжаться до тех пор, пока не будут упразднены банки, предлагали надеть зеленую рубашку и поддержать кредитную схему Дугласа^[48]. Мне говорили, что война будет продолжаться до тех пор, пока люди не прекратят грешить, предлагали посыпать голову пеплом и присоединиться к Оксфордской группе^[49]. У меня создалось впечатление, что все эти люди на самом деле хотят построить какую-то свою особую утопию, тогда как мир, если он вообще настанет, выступает лишь ее побочным продуктом. Я отверг все их предложения.

Год спустя я имел честь познакомиться с пацифистами, которые не преследовали никаких корыстных целей, но с ними я тоже (к моему большому сожалению) не смог себя отождествить. На встрече, которую вел Дик Шеппард, присутствовали люди, уже пользовавшиеся определенной известностью, но ныне известные в первую очередь своими горячими призывами к миру. Как мне показалось, большинство из них беспокоились по поводу того, что делать им самим в следующей войне. Конечно, они не будут воевать, но смогут ли добросовестно исполнять обязанности некомбатанта? Как они будут чувствовать себя, если будут помогать раненым? Будет ли это предательством их принципов? Один из выступавших подробно рассказал о своем опыте участия в последней войне в качестве «полного» отказника по убеждениям совести. Несколько раз его сажали в военную тюрьму, и столько же раз он сбегал. У него были свои методы, и не только для побегов, но и для пассивного сопротивления, которые гарантированно сбивали с толку любого сержанта. Он был готов поделиться этим секретом со всеми нами. Очевидно, он вел грандиозную войну – гораздо более интересную, чем я. И готовился к новой грандиозной войне. Я же, в той мере, в какой я был противником войны по убеждениям совести (хотя мое неприятие шло не столько от совести, сколько от ума и сердца), выступал не против той призрачной возможности, что в какой-то конкретной войне винтовка в моих руках выстрелит и пуля попадет в кого-то, а против войны как института. Война казалась мне безнравственной растратой жизней, времени, красоты и возможностей, и мне было все равно, кто и как ее остановит, – главное, чтобы она закончилась. Если ее можно остановить мирно и быстро, тем лучше; если только с большим трудом и с человеческими жертвами, тем хуже. Суть в том, что такая растрата всего, что только есть прекрасного в нашем мире, не должна была продолжаться. Если бы ко мне ночью явился ангел и сообщил, что всеобщий и вечный мир может наступить и наступит только в результате еще одной разрушительной войны, я бы сказал: «Хорошо, давайте завтра же и начнем. С кем будем воевать?» И мои услуги, будь то комбатанта или некомбатанта, тут уж как прикажут, оказались бы в распоряжении дела.

Так или иначе, мне никогда не казалось, что война касается моей личной совести. Это проблема, касающаяся совести цивилизации. Я разделял ее вину и работал на ее искупление. Начнись еще одна война, я принял бы в ней участие. Если бы наступил Всеобщий Мир, тогда и только тогда я бы навсегда отказался от войны.