Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 73 – Алан Александр Милн

Был еще один аспект, в котором я, как кажется, отличался от своих товарищей-пацифистов. Все они говорили так, будто их настоящая работа начнется с объявлением войны, но я понимал, что с объявлением войны наша деятельность, наоборот, закончится, потому что объявление войны означает, что мы потерпели неудачу. Невозможно проповедовать отказ от войны во время войны, потому что это будет выглядеть как призыв прекратить только эту конкретную войну и выступление в поддержку только одной из воюющих сторон. Если на человека напал бультерьер, то криком «Фу, Бинго, плохой пес!» вы не поможете кампании за ношение намордников всеми собаками. Отказ от войны можно действенно проповедовать только в перерывах между войнами, как и трезвость имеет смысл проповедовать в перерывах между возлияниями (хотя в эту проблему я никогда не углублялся).

Я думаю, что слово «действенно» – ключ к пониманию того, каким пацифистом я был и остаюсь. Во времена моей юности один известный проповедник-нонконформист возражал по убеждениям совести против налогов, которые шли на религиозное образование в школах. Он не возражал (само собой) против религиозного образования в школах как такового, только против конкретной формы, которую оно принимало. Рассчитав долю своих налогов, направляемых на образование, а затем долю этой доли, которая призвана была обеспечивать ежедневную маленькую порцию религии для детей, он вычел из своих налогов что-то в районе пятнадцати шиллингов и шести пенсов и объявил, что готов умереть или сесть в тюрьму из-за этой суммы. В результате власти наложили арест на его серебряный чайник. Один из поклонников его стойкости и религиозного рвения выкупил этот чайник за пятнадцать шиллингов и шести пенсов, посчитав, что такой хороший человек не должен так безжалостно лишаться имущества, так что через полгода все было вновь готово для ареста имущества. Так, совесть была спасена от греха, дело продвинулось, а чайник остался в обиходе.

Впрочем, дело, возможно, продвинулось потому, что нелепость процесса обеспечила ему огласку в желтой прессе; но только так, как мне показалось, и можно было оправдать эту форму пассивного сопротивления. Для меня пассивное сопротивление, гражданское неповиновение и отказ от военной службы по убеждениям совести были просто способами поддержать дело, в которое я верил. Если бы они не сработали, я был бы готов оказать другую сознательную поддержку, будь то в форме гражданского неповиновения или активного сопротивления всем его врагам. Все, чего я требовал, – это чтобы поддержка была действенной.

Теперь меня могут спросить: позволит ли мне моя «совесть» (и тоном голоса, безусловно, поставят это слово в кавычки) совершить поступок – пусть даже сам по себе неправильный – ради дела, в которое я верю. Например, солгать? Единственный возможный ответ – это будет зависеть от дела. В целом, я считаю, что душа моя принадлежит только мне, так же как разум и тело. Я считаю оправданным рискнуть своей жизнью и здоровьем ради того, чтобы спасти жизнь другого человека, хотя мне, быть может, и не хватило бы мужества для этого. Точно так же я считаю оправданным рискнуть своей душой, чтобы спасти душу другого человека. Моя душа, моя совесть кажутся мне малозначительными по сравнению с душами миллионов. Нет греха, которого я бы не совершил, чтобы предотвратить развращение душ всех детей на планете. Если это прозвучит для вас слишком «героически», поспешу добавить: в таких обстоятельствах, конечно, это уже не показалось бы мне грехом.