Книга Туманные души, страница 7 – Олеся Павлова

— Я не могу приказать вам ехать, - продолжал Соколов. - Но сентябрь - хорошее время. Дороги ещё проходимы, ночи уже тёмные. Вы успеете до холодов, если вообще можно успеть.

— Вы поэтому приехали? Поторопить нас? - Глеб набрал вопрос, и механический голос произнёс его ровно, без интонаций.

— В том числе. - Соколов помедлил, и его пальцы легли на папку с той осторожностью, с какой касаются старых ветхих документов, готовых рассыпаться от неловкого движения. - Но не только. Вот, нашли в архиве. Дневник Кристиана Линдхольма, тысяча восемьсот тридцать второй год. Он побывал на Берестовом и вёл записи в две колонки.

Он развязал тесёмки и выложил на стол несколько листов ксерокопий, но даже сквозь копировальный слой было видно, как пожелтела и пошла трещинами бумага. Страницы были расчерчены надвое. Слева был виден убористый, почти бухгалтерский почерк. Справа был другой, более живой, с наклоном вправо и завитками на заглавных буквах. Как будто два разных человека сидели за одним столом и писали, не глядя друг на друга.

Глеб пробежал глазами по правой колонке:

«Элин сегодня смеялась, когда я пытался шутить по-фински. Аксель прислал письмо из Уппсалы - пишет, что экзамены сдал лучше всех на курсе. Офицер, что служит в Выборге, просил руки Ингрид. Я дал согласие. Когда сказал ей, она засмеялась и обняла меня. От неё пахло липой».

— Кто эти люди? - спросил Глеб. Телефон озвучил вопрос, но Соколов, казалось, ждал его.

— Жена и дети, которых у него не было. - Он помолчал, потом добавил тише: - Я прочитал всё. Он описывает тридцать лет жизни. Тридцать. Дети родились, выросли, женились, внуки появились. А в левой колонке за те же даты - ни слова о семье, только хозяйство: осушение, счета, цены на зерно.

Глеб перелистнул страницу. В самом низу, почти у края, дрожащей рукой было приписано:

«Когда я останавливаюсь, мне кажется, что всё это сон. И я проснусь один в пустом доме, где нет никого, кроме меня. Я боюсь останавливаться. Я боюсь просыпаться. Я боюсь, что однажды перестану различать, какая из колонок настоящая»

Он закрыл папку и отодвинул её на край стола. За окном шумел дождь, Соколов молчал, и Глеб не торопил его.

— Он прожил после этого сорок лет, - сказал Соколов. - Умер в Гельсингфорсе, в собственном доме, в окружении соседей, которые считали его чудаком. Душеприказчик счёл записи бредом и подшил в опись имущества. Там они и лежали, пока мои люди не наткнулись. - Он поднял глаза на Глеба. - Я не знаю, что это значит. Но если это как-то связано с озером, вы должны понять это раньше, чем туман доберётся до вас.

— Мы выедем послезавтра, - набрал Глеб. - Мне нужно собрать людей.

— Хорошо. - Соколов поднялся и наконец застегнул плащ. - На месте с вами встретится Артур Самойлов. Его показания вы читали в досье. Он хочет показать место, где всё случилось.

— Договорились.

Соколов направился к двери, но на пороге обернулся. В тусклом свете коридорной лампы его лицо показалось Глебу старше обычного.

— И будьте осторожны. «Туманная» - не «Белый Мыс». Там всё иначе.

Когда шаги стихли, Глеб ещё долго сидел над раскрытой папкой. Дождь за окном усилился, и капли теперь барабанили по жести подоконника - часто, тревожно, как чьё-то предупреждение. Он взял телефон и набрал в общий чат: «Сбор сегодня в семь. У меня есть новые материалы. Выезд через два дня».