Книга Призраки Белого Мыса, страница 97 – Олеся Павлова

— А я не заметил, — тихо сказал Денис. — Не было никакой мелочи. Всё было настоящим. Она сидела в кресле, перебирала жемчуг и говорила со мной. И я не знал, что это ложь. Я просто... верил.

— Ты не виноват, — сказал Артём. — Она знает, что показать. Она лезет в голову и достаёт оттуда то, от чего ты не можешь отказаться.

— Ты смог.

— Я чуть не остался. — Артём посмотрел на свои руки. — Если бы не они, — он кивнул на остальных, — я бы до сих пор сидел там. С ней.

Денис проследил за его взглядом. Глеб, Ульяна, Евгения, Ивар — четверо, которые вытащили их обоих. Четверо, которые сами едва не остались в петле.

— Что тебя остановило? — спросил Глеб. Приложение озвучило вопрос механическим голосом.

— Сам не знаю. Может, вы. Я слышал, как вы ходили наверху, и что-то внутри меня говорило: «Они ещё здесь. Может, они ищут меня». А потом что-то треснуло. Глубоко под полом. Она встала и подошла к окну. «Кажется, кто-то всё-таки пришёл», — сказала она. И ушла. А я остался сидеть в темноте и ждать.

— Ты поэтому не спустился в подвал? — спросил Ивар.

— Я не знаю, почему. Может, она не пустила. Может, я сам не хотел. Она говорила: «Не ходи туда. Там холодно. Останься здесь, у камина». И я остался.

— Она и мне говорила, — сказал Артём. — Но я пошёл.

Они замолчали. Двое, побывавшие в петле. Один остался у камина, другой спустился в подвал. Оба выжили.

— Вы её освободили, — сказал Денис. — Я слышал, как камень треснул. Я слышал, как она вздохнула — как человек, который сто лет не дышал. И она ушла.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Я хочу домой, — сказал он. — Просто домой.

Евгения поправила плед на его плечах. Глеб смотрел в огонь. Ульяна сидела, обхватив колени руками, и пальцы её непроизвольно сжимались, будто держали невидимую ручку. Ивар молча подбросил ещё ветку. Артём сидел, глядя в темноту за костром, и молчал. Костёр горел. Денис дышал. И это было главное.

Артём сидел на поваленном бревне, уперев локти в колени, и смотрел в костёр. Его лицо, подсвеченное пламенем, казалось старше обычного — резче, суше, как дерево, из которого ветер выдул всю влагу. Он молчал дольше всех. Потом произнёс, не поднимая глаз:

— Я не помню её лица.

Все обернулись к нему. Он продолжал — медленно, трудно, будто каждое слово требовало усилия:

— Сестру. Лену. Я помню, что она была. Помню, как мы сидели на крыльце, и она меня фотографировала. Помню, как она смеялась, когда я не хотел сниматься. Помню... — он запнулся, подбирая слово. — Помню, что любил её. Но лица не помню. Как будто стёрли.

Повисла тишина. Ульяна сидела, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрела на Артёма. Ей хотелось что-то сказать, но слова, которые приходили на ум, казались фальшивыми. «Мне жаль» — слишком мало. «Ты справишься» — слишком рано. Она промолчала.

— Это камень забрал? — спросила Евгения.

— Да. — Артём наконец поднял глаза. — Я сам отдал. Хотя нет, не так. Я согласился. Я знал, что он заберёт что-то. Не знал, что именно. И когда он забирал, я чувствовал, как оно уходит — не больно, а... пусто. Как будто внутри была комната, а теперь её заперли.

Глеб смотрел на него и вспоминал, как сам стоял у камня. Как отдавал голос Алисы. Не саму Алису — память о ней осталась, все факты, все даты, все слова. Но голос пропал. Он больше не мог услышать его внутри головы — тот хрипловатый, смешливый голос, который звучал в нём все пять лет. Теперь там была тишина. И тишина эта была странно спокойной. Он подумал, что пять лет боялся именно этого — забвения, — а когда оно пришло, оказалось, что это не боль, а освобождение. Как будто он держал в кулаке осколок стекла и наконец разжал пальцы. Он смотрел в огонь и слушал тишину. Она была полной — не приглушённой, не смягчённой, а именно полной, как в вакууме. Пять лет он жил с голосом Алисы — тот звучал в нём постоянно, иногда громче, иногда тише, но никогда не замолкал до конца. Теперь голоса не было. Он проверял — снова и снова, как проверяют больной зуб, — и не находил ничего. Это не было облегчением. Это не было болью. Это было странно. Как будто ему ампутировали орган, о существовании которого он знал, но не думал, что без него будет так пусто. Он взял кружку с чаем и сделал глоток. Чай был горячим. Хоть что-то.