Книга Шепот кружевных берез, страница 131 – Людмила Мартова

У него все получилось, а фартук он потом сжег, да это уже не важно, потому что главный подозреваемый был налицо и ничего не отрицал, хотя и не помнил никаких подробностей. Даже Лесник был уверен, что убил Мещерский. Впрочем, Дима быстро сделал так, чтобы у учителя не осталось времени размышлять над чужой судьбой. Он написал анонимку, обвиняющую дражайшего Игнатия Петровича в педофилии, и тот исчез из детдома, глубоко шокированный свалившимися на него обвинениями.

Потом Лесник женился, у него родилась дочка, и если у него и были какие-то подозрения, то он о них не вспоминал. Мещерский же отсидел четыре года в колонии для несовершеннолетних. Друг Дима писал ему все это время, чтобы держать руку на пульсе. Он был первым, кто протянул бывшему зэку руку помощи, пустил переночевать в родительскую квартиру, дал денег на первое время, когда тот уехал в Москву. На какое-то время Дима действительно успокоился. Все получили по заслугам и были наказаны. И на тот момент он был уверен, что больше не сорвется.

Диагноз он поставил себе сам, пойдя в медицинском институте по стопам матери и став психиатром. Диссоциальное расстройство личности, другими словами, психопатия. Впрочем, он был склонен, как и профессор Бехтерев, не считать свою особенность болезнью, лишь состоянием нервной системы.

Он часами изучал труды Бехтерева, в которых утверждалось, что лица, страдающие психопатией, не могут считаться душевнобольными в собственном смысле этого слова, но они являются теми, кто «чувствует, мыслит и поступает иначе, нежели здоровые лица, и которые нередко уже с детства являются глубоко порочными существами».

Своей порочностью Дмитрий Рощин гордился, поскольку она делала его особенным. Он жил обычной жизнью врача, не имеющего финансовых проблем, был на хорошем счету и почти не вспоминал о болезненном прошлом. Вот только с женщинами у него никак не получалось. Те, которые ему нравились, чурались его, а точнее, той самой глубокой порочности, которая никуда не делась. Те же, что летели на нее, как бабочки на огонь, были ему неинтересны. Слишком предсказуемы, слишком податливы. Впрочем, забава на одну ночь всегда находилась, а жениться Крайнев не собирался. Не родилась еще женщина, которая достойна получить такого мужа.

Скандал в больнице стал для него просто громом среди ясного неба. Часами высиживая у кровати прикованного к постели пациента, он не испытывал сострадания, на которое был неспособен. Это было препарирование. Пациент для него был всего лишь идеальным объектом для изучения пределов человеческого страдания. Его боль, его отчаяние, его срывы представляли собой чистый, концентрированный материал, на котором можно состряпать диссертацию.

Крайнев смотрел на него, как энтомолог на редкое насекомое, и с холодным любопытством фиксировал каждую стадию распада личности. Он не считал себя садистом, да и не был им в классическом смысле, потому что не возбуждался от чужой боли. Дмитрий Крайнев получал интеллектуальное, почти эстетическое удовольствие от наблюдения за тем, как крепкий, успешный, любимый жизнью человек превращается в беспомощную развалину, и чувствовал себя при этом сверхчеловеком.

Ведь и ему когда-то было больно. Его предала мать, а потом приемные родители, он дважды попадал в детдом, у него отняли старую жизнь, но он выжил, стал сильнее, превратил слабость в ледяную броню. А этот пациент сломался. Плачущий, умоляющий, цепляющийся за жалость окружающих, он выглядел зеркалом, в котором отражалось превосходство Дмитрия Крайнева.