Книга Роковое завещание, страница 57 – Людмила Мартова

Гордеев улыбнулся, потому что взаимоотношения в семье шефа вызывали в нем какую-то детскую радость, а еще немного грусть. Такими были отношения между его родителями, и после смерти отца Александр много лет больше такого не встречал. По крайней мере, до тех пор, пока не познакомился с Дмитрием и Еленой.

Это здание больше остальных облюбовали бомжи. Его было проще протопить разведенным костром, поэтому любая попытка ограничить доступ внутрь сразу же обрекалась на провал. После покупки комплекса на аукционе окна и дверной проем заколотили досками, но уже сейчас некоторые из них успели оторвать. Зданию предстояла более серьезная консервация, да и бездомных в стоящие этой зимой жуткие морозы было по-человечески жалко, поэтому заново дыры не заколотили. Может, и зря.

Гордеев заглянул внутрь. Темно и тихо. Ничего подозрительного он не заметил. На заметенном снегом подоконнике у открытого окна никаких следов. Он двинулся к третьему зданию – двухэтажному, стоящему в глубине участка, ближе всего к будущим строительным котлованам. Именно оно и горело уже два раза с начала этого января.

В нем частично уцелели оконные стекла, хоть и не везде. К примеру, окно на первом этаже, через которое в первый раз метнули банку с подожженной краской, разбито, а доски, которым его пытались заделать, отодраны. Гордеев подумал, что Макаров, когда поправится, оторвет им с Феоктистычем голову и в общем-то будет прав. Консервация объекта, конечно, дело не быстрое, но и такому разгильдяйству не место, это уж точно.

Мысль пришла и ушла, вытесненная резким чувством тревоги, таким внезапным, что Гордеев на мгновение перестал дышать. От темнеющего красным кирпичом здания исходила, нет, не опасность. Скорее, безысходность, ужас… Он был таким ощутимым и вязким, что Александр физически не мог сделать больше ни шагу.

— Успокойся, истеричка, – сказал он вслух, чувствуя, как голос, тихий, неуверенный, испуганный, разрезает утреннюю тишину заброшенного участка.

Где-то далеко звенела суета утренних улиц, наполненная спешащими на работу людьми и машинами, но здесь было так тихо, что стук собственного сердца казался Гордееву набатом.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Шумно выдохнув, он дошагал до того самого разбитого окна, подпрыгнул, зацепился руками за подоконник, подтянул тело, вообще-то достаточно спортивное, но сейчас казавшееся ватным, нащупал оскальзывающимися ногами каменный выступ переходящего в стену фундамента, потоптался, находя точку опоры и заглянул внутрь.

Было все еще темно, однако Гордеев увидел какую-то кучу то ли тряпья, то ли еще чего, наваленную посредине открывшейся его взгляду комнаты. Опять к поджогу готовятся, что ли?

Уцепившись одной рукой покрепче, другой он снова нырнул в карман за телефоном, достал, включил непослушными от холода пальцами фонарик, направил луч внутрь и застыл от открывшейся ему картины. То, что он принял за кучу тряпья, оказалось неподвижно лежащим на загаженном полу телом пропавшего сторожа.

— Николай Иванович, – позвал Гордеев, внезапно вспомнив нужное имя. – Николай Иванович, вам плохо?

Сторож не отвечал. Снова сунув в карман бесполезный телефон, Гордеев подтянулся, перебросил себя через подоконник, слыша, как со звоном сыплются на пол осколки оставшегося стекла.