Книга В объятиях его ненависти, страница 35 – Нина Северова

— Я надену носки, — отвожу взгляд.

— Я всё равно теплее, — сжимает мои стопы и я прикрываю глаза рукой. — Чё ты?

— Зачем ты это делаешь?

— Что делаю? Грею твои ноги, чтобы пальцы не отвалились? — поднимает бровь.

— Они не отвалятся, — усмехаюсь.

— Они ледяные и синие. Самое время, чтобы отвалиться.

Я смотрю на Асылжана пару секунд, а потом начинаю смеяться. До слёз.

Почему он такой? Зачем?

— Прикрути истерику, кукла. Пугаешь меня, — Асылжан говорит тихо, когда я

успокаиваюсь.

— Разве тебя можно испугать? — улыбаюсь.

— Да, когда ты свинтила сегодня.

— Прямо испугался?

— Ну не обделал штаны, конечно. Но бледного словил, — отвечает непринужденно, а я

опять заливаюсь смехом.

— Ты можешь быть нормальным? — вытираю глаза.

— Мы вроде уже договорились, что я больной, — скалится.

Какой странный разговор. И какие странные мы.

Асылжан убирает мои ноги и поднимается. Я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он

уходил.

Я боюсь, что он уйдет.

— Куда ты?

— Говорить с тобой, — поднимает меня на руки и несёт в комнату. Обнимаю его за шею и

прижимаюсь. Асылжан точно медведь, большой и теплый.

Полина, почему ты ломаешься прямо сейчас? Разве ещё осталось что-то целое? Я слышу

треск внутри себя. Слишком громкий, слишком болезненный.

Асылжан останавливается в моей спальне и смотрит по сторонам. Диван уже разложен, а

кресла или стула здесь нет.

— Я соберу постель, — шепчу ему в шею, но не хочу слезать с рук.

Мужчина ставит меня на пол, но придерживает за плечо, как будто сам не хочет

отпускать.

Я не собираю постель, но стелю поверх покрывало. Пока расправляла углы, Асылжан

рассматривал комнату.

— Это отец Миланы? — смотрит на портрет Андрея на тумбочке.

— Да, — выдыхаю.

— И где он?

— Надеюсь, что в раю.

Асылжан поворачивается ко мне лицом.

— Значит, ты вдова? — спрашивает уже мягче.

Это слово выворачивает внутренности. Ненавижу.

— Да, я вдова.

Кукла меняется в лице, из Барби превращается в нечто другое. Во что-то такое, что уже

многократно потаскала жизнь.

Шрамов на ее сочном теле нет, но душа вся исполосована.

Моя сломанная кукла.

Сажусь на кровать и тяну Полину на себя. Она не сопротивляется, залезает сверху и

опускает голову. Сутулится и такая она… Не та стерва, что мне кровь гоняла. Но

красивая, даже в своей печали.

— Нахрен ты сбежала? — просовываю руки под сорочку и сцепляю пальцы на пояснице.

Нравится трогать её. Кожа мягкая и пахнет вкусно. Сорвать бы тряпку эту, чтобы

сидела на мне голая, но не тот базар у нас.

— Испугалась.

— Чего? Меня?

Когда проснулся и понял, что она свалила, думал, у меня голова лопнет от психа.

Нормально всё было. Кончала так, чуть болт пополам не ломала. И кайфовала, ей всё

нравилось. Чистая реакция была, я это сразу видел. А потом исчезла. Ехал сюда и

хотел всю дурь из нее вытрясти, какого хрена вообще?! А она стояла передо мной

потерянная и заплаканная. И всё, меня будто опять подстрелили.

— Себя, — смотрит мне в грудь.

Вдова — это хреново. Девчонка ещё мелкая у нее совсем. Да и Полина сама молодая. А

мужик на фотке лет тридцати пяти.

Настораживает одна мысль.

— Полина, — двигаю ее к себе и сжимаю зубы, когда она проезжается промежностью по

моей. — Мне нужна правда, а не мутные ответы.

— Какую правду ты хочешь услышать? Я испугалась, что мне было хорошо. В моменте