Книга Божественной тропой, страница 40 – Настя О

Я кивнула:

— Небесную гору. Я назову его Храмом Солнца.

Демоница с грустью посмотрела на меня:

— Тяжко тебе придется. Я бывала в той деревне. Жители славятся нетерпимостью к богам, и процветает там закат человечества. Даже голодный суккуб не станет питаться отчаянием их женщин, пронизывающим воздух. А мужскую похоть будет смывать с себя, словно скверну. Не сможешь обратить их в свою веру – погибнешь: привязав себя к храму, станешь зависимой от тех, кто его построил, и их потомков. Гиблое ты выбрала место, плясунья.

— Идеальное, чтобы смыть грех, взятый на душу, – возразила я.

Суккуба вскинулась:

— Да какой грех, дурашка Мэй?! Ты просто бедное и чистое дитя, которое полюбило не менее достойного мужчину, но обоим вам не посчастливилось оказаться посреди противостояния богов и демонов. Сама подумай: лис – единственный, кто стал коттаем благодаря «милости» Ёёни! Ты так уверена в нашей верховной богине? Я – нет! И совсем не думаю, что духом он обратился благодаря собственной необузданности. Боги вероломны, Мэй. Порой даже больше, чем самые коварные демоны, ибо не чувствуют своей вины никогда.

— Я теперь тоже в их числе, – напомнила я.

— Так верни нам веру в высшее начало, – твердо произнесла Маюко. – А сейчас пойдем. Я соберу тебя в дорогу.

Она отдала мне все свои сбережения, сказав, что ее достаточно кормят в доме, а на остальное всегда можно будет заработать. Сложила и завернула три своих красивейших юкаты со словами «когда–нибудь и ты сожмешь счастье в ладонях», а затем проводила меня до моей комнаты, и вместе мы собрали в дорогу самое необходимое. Маюко просидела со мной до того момента, пока в доме не затих последний сверчок, а затем, с трудом сдерживая слезы, велела дрожащим голосом:

— Уходи, Мэй. Здесь они, в конце концов, сами отдадут тебя в руки Алого демона.

— Береги родителей, – шепнула я ей, когда мы обнимались на прощание.

— Пуще всего на свете, – пообещала мне она.

Наверное, на это было бы красиво смотреть со стороны. Силуэт девушки, овеваемый внезапно поднявшимся ночным ветром и озаряемый светом полной луны. Если бы той девушкой с застывшей на сердце тоской не оказалась я. И пусть умом я понимала: это лучшее решение против проклятого рёкая, душа стенала и разрывалась на части с каждым шагом, отдаляющим меня от родительского дома. Это было время, когда я повернула на божественную тропу. И начало дороги обернулось для моих ступней глубокими кровоточащими порезами.

* * *

— Вы рано вернулись, мой господин, – беспечность в голосе Кюрюко никогда бы не обманула его. Какой бы прекрасной притворщицей ни была суккуба, ее эмоции он всегда читал, словно строки аккуратнейшего почерка Ясумаро на древних свитках. Его жена тосковала. Тосковала так, что даже отцветшая в саду аотама, казалось, поникла обнаженными перед зимой ветвями.

— Что случилось, Кюрюко?– как и всегда, чувствуя неладное, немедленно спросил он. Не зря душа была не на месте. Не зря, словно проклятый, он мчался обратно из Драгоценного города.

— Бундо… – голос темноволосой красавицы сорвался на хрип, и она упала ему под ноги. – Мэй… Бундо, что же я наделала!

— Что с Мэй?.. – пытаясь одновременно успокоить безутешную жену и уловить хоть отголосок эмоций дочери, спросил инкуб.

— Ушла из дома! – прорыдала Кюрюко, пряча лицо у него на груди. Что–то оборвалось в душе.