Книга Корни, уходящие в вечность, страница 26 – Наталья Штефан

Иван рос тихим и задумчивым.

Любил подолгу сидеть на берегу речки, наблюдая за водой.

А маленькая Шура стала настоящей радостью для всей семьи.

Стоило ей рассмеяться, как даже суровый Фома улыбался.

— Вот ведь, — говорил он, сажая внучку на колени. — Одной девчушке под силу разогнать все наши печали.

Зимой, когда вечера становились длинными, вся семья собиралась в большой комнате.

Женщины пряли шерсть, вязали носки и варежки.

К концу двадцатых годов стало ясно: жизнь в коммуне оказалась гораздо сложнее, чем представлялось её создателям.

Общий быт утомил людей.

Тяжело было жить, когда рядом постоянно десятки семей, когда каждый день проходит на глазах у других, когда даже самые простые домашние заботы перестают быть только семейными.

Люди соскучились по своему дому. Это По своей кухне.

По своему столу, за которым вечером собираются только самые близкие.

Постепенно коммуну начали преобразовывать в колхоз.

Семьям снова разрешили вести небольшое личное хозяйство.

Каждый двор мог оставить одну-две коровы, телёнка, несколько овец, свиней и домашнюю птицу.

Остальной скот переходил в колхоз.

Для Штыфановых это стало хоть небольшой, но радостью.

Галя впервые за много лет снова затопила печь и сварила ужин только для своей семьи.

На столе снова стоял большой чугунный чугунок с ароматными щами, рядом лежал ещё тёплый, только что вынутый из печи ржаной хлеб. Галя поставила на стол крынку молока, деревянную миску с отварным картофелем и солёные огурцы.

Впервые за долгие годы за столом сидели только свои.

Без соседей. Без постоянного шума.

Без бесконечной суеты общей кухни.

Только семья. Фома. Игнат и Галя. Дети.

В доме было тихо и удивительно спокойно.

Даже огонь в печи потрескивал как-то по-домашнему.

Андрей оглядел всех и вдруг счастливо улыбнулся.

— Папа… А теперь мы опять будем ужинать дома?

Игнат посмотрел на сына.

На его лице появилась та самая добрая улыбка, которая в последние годы стала такой редкой.

— Будем, сынок.

Он медленно обвёл взглядом родных.

— Теперь будем.

Филипп радостно захлопал в ладоши.

— И никто не будет занимать наше место?

Все невольно рассмеялись.

— Нет, — ответила Галя, гладя сына по голове. — Теперь у каждого снова будет свой стол.

Шура забралась деду Фоме на колени.

— А мама опять будет печь свои пироги?

Галя слабо улыбнулась.

— Если Господь даст сил — обязательно испеку.

Фома осторожно накрыл её руку своей.

— Испечёшь… И пироги, и хлеб. Главное, чтобы мы вот так собирались вместе.

Он посмотрел на детей и внуков.

Потом негромко произнёс:

— Знаете… Дом — это не стены и не крыша. Дом начинается тогда, когда вечером семья садится за один стол.

Все притихли.

Последние лучи солнца золотили верхушки берёз, а затем неспешно растворялись за тёмной полосой соснового бора. Над деревней поднимался лёгкий сизый дым — хозяйки затапливали печи, готовя ужин. Где-то вдали протяжно замычали коровы, возвращаясь со стада, им вторили овцы, а над крышами домов неторопливо кружили, устраиваясь на ночлег, ласточки.

Из открытой форточки тянуло прохладой и свежестью влажной земли. Пахло сеном, дымом берёзовых дров и только что испечённым хлебом.

В печи уютно потрескивали поленья, бросая на стены мягкие отблески огня.

В углу мерно тикали старые часы — единственная вещь, которую Фома сумел сохранить ещё с тех времён, когда у них был большой дом, фруктовый сад и сахарный завод. Они пережили долгие дороги, войны, бегство, потерю имущества и смену имён, но всё так же исправно отсчитывали минуты, словно напоминая, что время идёт вперёд, а жизнь продолжается, несмотря ни на что.