Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 10 – Татьяна Михаль

— Марья Арсеньевна, – слабо окликнул меня Гайдар.

— Да, князь?

— Ты спасла мне жизнь.

— О, нет, это вы меня спасли. Я лишь сделала то, что должна была. Всё-таки из-за меня вы пострадали.

— Нет, – покачал он головой. – Я твой должник.

Хотела возразить, а потом передумала. Горец в должниках? Отлично. Пусть так и будет.

— Вот и славно, – улыбнулась ему. – Будете мне должны. А пока попробуйте поспать.

Хотя я не представляла, как можно спать, когда у тебя бок горит огнём, и адски болит.

Но он закрыл глаза.

Я поднялась, Пелагея Степановна, которая всё это время была тут, бросилась ко мне, заохала, запричитала, попыталась обтереть мне лицо мокрым платком.

Мягко убрала её руки от себя, поблагодарила и проговорила, что не надо.

И только потом заметила, что Гайдар, уже засыпая, продолжает смотреть на меня. Как будто что-то решал для себя.

— Спите, князь, – повторила я.

— Гайдар, – произнёс он. – Зови меня Гайдар.

И закрыл глаза.

Я вышла из дома, вдохнула прохладный горный воздух и вдруг, совершенно неожиданно для себя, захихикала. Тихо, истерично и до слёз.

Пелагея смотрела на меня с ужасом.

— Марья Арсеньевна, что такое, голубушка?

— Ничего, – ответила я, вытирая слёзы. – Просто подумала всякое…

А подумала я, что я дала себе зарок – никаких больше кавказцев. Никаких! А жизнь взяла и подсунула князя. Не просто кавказца, а, чёрт возьми, князя. Да ещё и в прошлое закинула.

Спасибо, Вселенная. Очень смешно.

* * *

— МАРЬЯ —

Мыться мне выделили в отдельной пристройке.

Невысокое каменное сооружении было без окон, с земляным полом и очагом, в котором уже весело потрескивал огонь.

Посередине стояла деревянная лохань, наполненная горячей водой, от которой поднимался пар, вкусно пахло можжевельником.

После всего, что случилось за этот бесконечный день, эта пристройка показалась мне раем.

Запах можжевельника, горячая вода, отсутствие разбойников и умирающих князей – это рай, иначе не скажешь.

Пелагея Степановна суетилась вокруг, то подливала воду из кувшина, то подавала мне кусок грубого мыла, то бормотала молитвы, а потом причитала.

Я слушала её вполуха, наслаждаясь тем, как горячая вода смывает с кожи пот, пыль, чужую кровь и, мне даже кажется, ещё и целый слой чужой жизни.

— Ох, Марья Арсеньевна, и как же нас угораздило-то! – причитала Пелагея, всплёскивая руками. – Ведь предупреждали же, что дорога опасная, шалит народишко... А батюшка ваш, Арсений Петрович, как узнает, что мы у горцев очутились, ох, он же с ума сойдёт! Он же нас с вами со свету сживёт, ей-богу! И поделом, нечего было на воды ездить, нечего и всё тут!

— На воды меня батюшка сам отправил, – напомнила я, оттирая плечо мылом. Мыло пахло так, что хотелось зажать нос, но выбора не было. – Не ты же.

— Да какая разница! – всхлипнула Пелагея. – Вы, барышня не понимаете всей серьёзности положения! Мы же у горцев, у диких людей! Они же обычаи зверские, они за вас выкуп потребуют! Или того хуже, в жёны кому продадут! Что тогда Арсений Петрович скажет? А я что ему скажу? Мне-то за вами приглядывать велено, я в ответе!

— Не продадут, – успокоила её. – Князь обещал защиту.

— Князь! – сплюнула Пелагея. – Да какой он князь, голубушка? Горец он и варвар! Вы посмотрите, как он на вас смотрел! Как ястреб на цыплёнка! Ох, чует моё сердце, не к добру это...