Книга Купеческая дочь за горца не пойдёт, страница 9 – Татьяна Михаль

В доме повисла напряжённая и очень нехорошая тишина.

Слышно было, как потрескивает огонь в очаге. Горцы переглядывались. Старик буравил меня недовольным взглядом.

И тут Гайдар, который, казалось, был в некотором полузабытьи, вдруг открыл глаза и произнёс тихо, но внятно:

— Делайте, что она говорит.

Старик хотел возразить, но осёкся под тяжёлым взглядом князя. Поджал губы и отступил.

А я приступила к работе.

Это была самая сложная операция в моей жизни.

Ой, нет, рана не была тяжёлой. К счастью для Гайдара нож прошёл по касательной, не задев внутренние органы, просто сильно рассёк мышцы и мягкие ткани.

Просто у меня ничего не было.

Вместо нормального света, лишь свет от очага и ламп, которых я приказала притащить как можно больше.

Вместо скальпеля, у меня в руках был прокалённый на огне нож.

И собственные пальцы вместо зажимов.

Никаких помощников, конечно. Зато дом был набит бородатыми мужиками, которые дышали мне в спину, цокали языками и, кажется, делали ставки, выживет князь или нет. И что со мной они сделают, если не выживет.

Прекрасная мотивация.

Я работала молча и сосредоточенно. Руки у меня дрожали, но страха не было, это всё от усталости. Чужое тело, время, тяжёлые условия, но память и знания были со мной, а это главное.

Первый шов, затем второй и третий. Нить скользила, игла прокалывала кожу.

Гайдар лежал не двигаясь, только желваки играли на скулах.

Вот это мужчина. Ни разу не дёрнулся и не вскрикнул, даже не застонал, хотя я шила его наживую. Кстати, торс у него отменный. Ну просто конфетка, а не мужчина. Так бы и съела.

Мысленно дала себе затрещину. Вспомнила бывшего.

Руслан, помнится, при простуде и температуре тридцать семь стонал так, будто у него двусторонняя пневмония с осложнением на сердце. А этот только зубы сжимает, хотя я прекрасно знала, как ему больно, и уважала его за это молчание.

— Терпи, князь, – бормотала я, затягивая узел. – Ещё немного. Сейчас закончу...

— Ты... странная, – пробормотал он.

— Ну, никто не без изъяна.

— Кто ты?

— Я уже вам говорила, Марья Арсеньевна я. Зорина. Купеческая дочь.

— Купеческие дочери не штопают раны горцев.

— Значит, я исключение.

И затянула последний шов, обрезала нить и выдохнула.

Потом наложила повязку.

По идее нужно сделать настоев правильных трав и каждый день менять повязки. Ещё бы напоить его лекарствами. Кто это будет делать? И где всё взять?

— Готово. Жить будете. Теперь вам нужен покой, обильное питьё, никакой тяжёлой пищи и никаких подвигов. И никакого бараньего жира или мёда на рану, ясно? Не позволяйте этого делать, иначе плохо будет.

Я обернулась к старику-лекарю. Тот смотрел на меня исподлобья, но во взгляде его читалось уже не презрение, а любопытство.

— Ты училась? – спросил он.

— Да. У лучших.

— Где?

— В Петербурге, – соврала, не моргнув глазом. И дальше скромничать не стала: – Приватные уроки. Хирургия, анатомия, травматология, фармакология. Если кратко, то я всё знаю, так что не спорьте со мной по поводу здоровья пациента.

Старик помолчал, потом вдруг уважительно кивнул, как равной.

— Хорошо, – проговорил он. – Хорошо сработала, чисто.

И, забрав свои горшочки и молитвенный камень, удалился.

А я присела на край скамьи, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги.

Голова кружилась. Одежда меня сковывала, была крайне неудобной. Хотелось всё снять, вымыться, выпить литр горячего чаю, сожрать целого барана и потом провалиться в сон лет на двадцать-тридцать и выспаться наконец.